Когда я пришла в себя после наркоза, первым человеком, которого увидела рядом, был не муж, а свекровь. Валентина Семёновна сидела возле кровати на стуле, ровная, собранная, как солдат на посту, и спокойно вязала носок. «Я переехала к вам на месяц», — произнесла она, даже не подняв на меня глаз. И у меня внутри всё сжалось куда сильнее, чем от послеоперационных швов.
Я до сих пор помню ту минуту с пугающей ясностью, будто это было не два года назад, а вчера утром. Меня совсем недавно вывезли из операционной. Тело казалось чужим, тяжёлым и ватным, голова ещё плавала где-то между сном и остатками анестезии. Я попыталась пошевелить рукой, но пальцы будто принадлежали не мне. Где-то рядом тихо пищал аппарат, в коридоре глухо переговаривались медсёстры. И среди этой белой, стерильной, обезличенной палаты — она. Моя свекровь. Со спицами в руках. С клубком серой пряжи на коленях.
Будто сидела не в больничной палате, а у себя на дачной веранде в тёплый вечер. Я смотрела на неё и не могла понять, сплю я ещё или уже проснулась. Нет, это было даже хуже сна. Это был кошмар, в который добавили слишком много реальности. Месяц. Целый месяц в одном доме с женщиной, которая за четырнадцать лет нашего знакомства ни разу не улыбнулась мне по-настоящему. С женщиной, которая, как я была уверена, считала меня пустым местом.
— А где Максим? — еле слышно прошептала я пересохшими губами. Во рту стоял странный вкус ваты и металла.
— Я отправила его домой, — коротко ответила свекровь, не отрываясь от вязания. — Он двое суток глаз не сомкнул. Завтра ему на работу. Я останусь здесь.
Она сказала это таким тоном, словно других вариантов вообще не существовало. Не спросила, не предложила, не обсудила — просто поставила перед фактом. Как всегда. Валентина Семёновна вообще редко спрашивала. Она просто принимала решение и делала. Раньше это выводило меня из себя. А тогда, в палате, сил спорить у меня не было совсем. Я закрыла глаза и снова провалилась в тяжёлый сон.
Через три дня меня отпустили домой. И дома всё оказалось уже не совсем таким, каким я его оставила до операции. Моя квартира, моя кухня, мои полотенца — всё будто носило следы чужого присутствия. Валентина Семёновна успела устроиться. В прихожей на вешалке висел её серый плащ, в ванной на полочке появился крем для рук с запахом ромашки. В холодильнике ровными рядами стояли контейнеры с супами и кашами. На подоконнике красовалась герань, которую я точно никогда не сажала. Меня уложили в постель, аккуратно подоткнули одеяло и оставили отдыхать в полной тишине.
Первые несколько дней я почти не вставала. Поднималась только до туалета и обратно, цепляясь рукой за стены. Каждый шаг отдавался тупой болью в животе. По утрам я слышала, как свекровь гремит кастрюлями, как строго напоминает детям про сменную обувь, тетради и шапки. Слышала, как ровно в десять включается пылесос, а уже через час она протирает пыль на полках. У неё был собственный порядок, собственный темп, собственная система, в которую я совершенно не вписывалась.
Я лежала, глядя в потолок, и ощущала себя лишней в своей же квартире. И ещё мне было тревожно. Не столько из-за болезни, сколько из-за ожидания. Я боялась, что она всё-таки скажет что-нибудь. Какой-нибудь упрёк. Замечание. Что-то вроде: «Довела себя, теперь лежи», или «Женщина обязана думать о здоровье ради семьи», или её фирменное сухое: «Ну что, теперь поняли?»
Но она не говорила ничего. Просто молчала и делала. И это молчание почему-то пугало ещё сильнее. Я не знала, что творится у неё в голове. С моей мамой всё было иначе: если она переживала — говорила, если злилась — высказывала, если обижалась — сразу давала понять. А свекровь была как книга с закрытой обложкой. И, если честно, я боялась даже попытаться её открыть.
Я вспоминала нашу первую встречу. Пятнадцать лет назад Максим привёз меня в их старую квартиру с высокими потолками и огромными книжными шкафами. Тогда я была худенькой, восторженной девушкой с густыми каштановыми волосами. К этой встрече я готовилась почти как к экзамену: купила новое платье, испекла свой фирменный яблочный пирог с корицей, заранее придумала пару вежливых фраз о погоде и о том, как сильно люблю их сына. Валентина Семёновна встретила нас в прихожей — сухая, подтянутая, с идеально уложенными седыми волосами. Она окинула меня взглядом с головы до ног, и я мгновенно почувствовала себя насекомым под увеличительным стеклом.
— Здравствуйте, — сказала она ровно. Без объятий, без улыбки. Только короткий кивок.
Я протянула ей пирог, она поблагодарила и тут же убрала его в холодильник, даже не попробовав при мне. Мы прошли в гостиную. Стол уже был накрыт: борщ, котлеты, картофельное пюре, салат оливье. Всё выглядело безупречно, будто в хорошем ресторане, только по-домашнему. Я села, нервно сглотнула и от волнения сказала первое, что пришло в голову:
— Ой, борщ! Я его очень люблю. Только моя мама готовит немного по-другому, у неё вкус мягче получается. А этот… кажется, чуть солоноват, да?