— Их надо отсюда забрать, — сказала Тамара, завязывая бинт. — Здесь они не протянут. Особенно если ночью опять пойдёт дождь.
Лидия кивнула.
Она достала телефон.
— Лена? — сказала она, когда дочь ответила. — Приезжай, пожалуйста, к аптеке на Садовой. Срочно.
Повисла пауза. Потом в трубке прозвучал встревоженный голос:
— Мам, что случилось?
Лидия посмотрела на коробку. На собаку. На свёрток в своём шарфе.
— Нужно забрать… пятерых. Нет, не людей. Собаку и щенков. Да, я серьёзно. Лена, просто приезжай. И возьми что-нибудь тёплое, если можешь. Плед какой-нибудь. И переноску, если есть. Хотя какая там переноска… Ладно, просто приезжай.
Она убрала телефон.
Тамара посмотрела на неё и впервые за всё время улыбнулась. Устало, немного удивлённо.
— Не ожидали от себя? — спросила она.
Лидия тоже вдруг усмехнулась. Неловко, растерянно.
— Я вообще-то за валокордином пришла.
— А уйдёте с собаками, — сказала Тамара.
— Ещё не ушла.
— Уйдёте.
Они замолчали.
Собака тем временем положила морду на край коробки, ближе к щенкам, и стала дышать спокойнее. Словно самое важное она уже сделала.
Лидия смотрела на неё и думала о странном: почему именно она? В аптеке мог оказаться кто угодно. Молодой парень, который просто оттолкнул бы собаку ногой. Пьяный, который накричал бы. Девушка в наушниках, которая даже не заметила бы, что кто-то тянет её за куртку. Почему эта собака выбрала именно Лидию?
Собака открыла глаза и посмотрела на неё. Теперь уже без прежнего отчаяния. Почти спокойно.
И именно это поразило Лидию сильнее всего.
Машина Лены подъехала примерно через пятнадцать минут.
Дочь выскочила из-за руля в наспех надетой куртке, со старым клетчатым пледом на руках и большой сумкой через плечо. Из машины следом выглянул растерянный зять, явно ещё не понимающий, во что они ввязались.
— Мам, ты… господи, — только и выдохнула Лена, увидев коробку.
Но больше вопросов задавать не стала.
Это Лидия всегда особенно ценила в дочери: если беда уже перед глазами, Лена сначала действует, а потом разбирается, что к чему.
Они быстро распределили, кто что понесёт. Пледом накрыли коробку. Тамара принесла из подсобки старое полотенце. Щенка в шарфе Лидия так и держала сама — будто если отдаст его кому-то, он снова станет слишком слабым и может исчезнуть. Собаку уговаривали подняться последней. Сначала она не хотела отходить от коробки, потом всё-таки пошла, оглядываясь, но уже не с паникой, а словно проверяя, все ли рядом.
— Поедем ко мне, — сказала Лена. — У нас в кладовке есть обогреватель. В ванной место найдём. А утром решим, что делать дальше.
— Утром я позвоню знакомой из приюта, — сказала Тамара. — Может, поможет с ветеринаром и передержкой.
— И я позвоню, — вдруг сказала Лидия. И сама удивилась, насколько естественно это прозвучало.
Дома у Лены всё завертелось сразу: старый таз, тёплая вода, коробка с сухими полотенцами, грелка, детская пелёнка, приглушённые голоса, телефонные звонки, щенячий писк. Рыжую собаку уложили в ванной на коврик. Она позволила промыть ещё одну царапину на боку, выпила целую миску воды и только после этого легла, наконец по-настоящему опустив голову на лапы.
Лидия сидела на табуретке у двери и смотрела.
Внук, сонный и взъерошенный, выглянул из комнаты и спросил:
— Бабушка, они теперь наши?
Лидия посмотрела на него и неожиданно для самой себя ответила:
— Пока не знаю. Но сегодня — да.
Ночью она домой не уехала. Осталась у Лены на диване, хотя сначала уверяла, что «только поможет и сразу уйдёт». Перед сном дочь принесла ей чай и спросила:
— А валокордин ты так и не купила?
Лидия не сразу вспомнила, о чём речь.
Потом улыбнулась.
— Так и остался в аптеке.
— А сердце как?
Лидия прислушалась к себе. Тело ломило от усталости, в пальцах ещё сохранялось ощущение маленького тёплого веса, пальто наверняка испортилось от мокрого асфальта, а шарф уже никогда не станет тем нарядным юбилейным шарфом, каким был ещё утром.
Но сердце билось спокойно.
— Нормально, — сказала она. — Представляешь, нормально.
Утром самый слабый щенок открыл глаза.
Совсем ненадолго, всего на пару секунд, будто хотел проверить, есть ли смысл оставаться в этом мире. Но Лидия увидела это первой и вдруг заплакала так неожиданно, что сама смутилась.
Лена обняла её за плечи.
— Мам, ну ты чего?
— Не знаю, — честно ответила Лидия. — Наверное, потому что живой.
Тамара позвонила ближе к обеду. Сказала, что нашла врача, который согласился принять собаку без записи. Спросила, как прошла ночь. Выслушала и облегчённо хмыкнула.
Через неделю щенки уже ползали заметно бодрее, тихо рычали друг на друга из-за соски и тыкались мордочками в миску, похожие на маленькие слепые пылесосы. Рыжую собаку временно назвали Радой.
Рана на лапе постепенно затягивалась. Собака всё реже вздрагивала от резких звуков и однажды впервые завиляла хвостом не осторожно и настороженно, а по-настоящему свободно.
Валокордин Лидия всё-таки купила спустя несколько дней.
Она зашла в ту же аптеку, и Тамара, увидев её, сразу спросила:
— Ну как ваши?
«Ваши».
Лидия заметила это слово и почему-то обрадовалась.
— Живы, — ответила она. — Все. Даже самый слабенький.
Тамара кивнула так, словно другого ответа и не ждала.
Лидия взяла коробочку валокордина, но, уже убирая её в сумку, вдруг подумала, что теперь, кажется, знает о сердце чуть больше, чем знала неделю назад.
Новое серое пальто потом всё-таки удалось отчистить.
А вот шарф остался у Лены в ящике с «собачьими вещами», и Лидия не стала забирать его обратно. Ей почему-то было приятно думать, что мягкий кашемир, когда-то подаренный на юбилей, теперь пахнет не духами и шкафом, а молоком, шерстью и теплом маленькой спасённой жизни.