В тот вечер, когда Злата уже уснула, я вышел на балкон. В доме напротив светились десятки окон: где-то мерцал телевизор, кто-то мыл посуду, а у кого-то на подоконнике стояли ящики с рассадой и банка с кисточками. Я смотрел на эти окна и думал о том, что где-нибудь в другом городе женщина моего возраста, возможно, прямо сейчас тоже собирает ланчбокс своему ребёнку. И даже представить не может, что я до сих пор помню ту половину бутерброда, которой она поделилась со мной восемнадцать лет назад.
Утром я поднялся раньше обычного. Нарезал хлеб, положил сыра чуть толще, чем всегда, и добавил два яблока. Второй бутерброд я хотел завернуть в красивую цветную салфетку, но дома нашлись только самые обычные белые.
Злата уже застёгивала рюкзак в прихожей, когда вдруг остановилась.
— Пап, а если Данила постесняется брать?
— И что тогда будешь делать?
— Скажу, что ты случайно сделал слишком много, — серьёзно ответила она, поправляя лямку рюкзака. — А выбрасывать нельзя, потому что ты будешь ругаться.
Я медленно опустился на табурет прямо посреди прихожей.
Она не могла этого знать.
Ей никто ничего не рассказывал.
Она сама, в свои семь лет, поняла то же самое, что много лет назад поняла Соломия: помогать нужно так, чтобы человеку не было неловко принимать помощь.
— Пап, ты чего?
— Ничего, солнышко. Беги, а то опоздаешь.
Двери лифта закрылись, и за стеклом в последний раз мелькнул её подпрыгнувший рюкзак. А я ещё долго сидел на той самой табуретке, сжимая в руках пачку белых салфеток.
Впервые за много лет мне захотелось заплакать.
Только теперь это были совсем другие слёзы — не те, которые я когда-то в десять лет глотал возле школьного окна.
Вечером я поехал искать салфетки с ромашками.
Нашёл их только в третьем магазине.