— Ты вообще понимаешь, что собираешься делать? — возмутилась она. — Ты продаёшь единственное имущество, принадлежащее тебе до брака, а потом добровольно отдаёшь эти деньги женщине, которая юридически тебе никто. Какие ещё налоговые преимущества? Какое завещание? Его человек при желании может хоть каждый месяц переписывать!
— Мам, Дарья Степановна не посторонняя женщина, — горячо возражала я. — Это мать Паши! Мы теперь семья. Почему ты обязательно ждёшь от людей самого плохого?
Мама замолчала на несколько долгих секунд. А потом произнесла фразу, которую сегодня я вспоминаю буквально слово в слово.
— Хорошо. Я вижу, что ты всё равно меня не услышишь. Тогда моё условие: если ты отдаёшь деньги от продажи добрачной квартиры, Дарья должна подписать нотариальный договор займа. С точной суммой, сроками и обязанностью вернуть деньги по твоему первому требованию. Это не оскорбление и не проявление недоверия. Это обычная финансовая безопасность. Если женщина настолько честная, как ты говоришь, одна бумага её не напугает.
Мы тогда с мамой чуть не поссорились окончательно. Мне казалось чудовищным прийти к свекрови и потребовать расписку на миллионы. В моём представлении это означало заявить, что я ей не доверяю, унизить человека и разрушить едва сложившиеся семейные отношения.
Но Инна Викторовна отступать не собиралась. Она нашла знакомого нотариуса, лично проверила каждую строчку проекта договора и заявила совершенно недвусмысленно: либо Дарья Степановна подписывает документы, либо мама сделает всё возможное, чтобы продажа моей студии не состоялась, а меня заберёт к себе.
К моему огромному удивлению, свекровь восприняла предложение спокойно. Даже улыбнулась, ласково похлопала меня по руке и без всяких возражений подписала несколько экземпляров договора.
— Господи, Ирочка, если Инне Викторовне от этой бумажки будет спокойнее, я хоть двадцать таких подпишу, — мягко сказала она. — Мы же семья. Зачем переживать? Пусть договор лежит себе где-нибудь в шкафу, есть не просит. Главное между нами — доверие.
Я с огромным облегчением отдала оригинал маме. Она убрала его в домашний сейф, а я вскоре вообще перестала вспоминать об этой истории, решив, что это всего лишь проявление её многолетней банковской осторожности.
Потом началась обычная жизнь. Квартиру нам передали практически в состоянии бетонной коробки: неровные стены, голые полы, торчащие провода, перекошенные перегородки. Павел сначала с энтузиазмом объявил, что ремонт сделает самостоятельно и мы сэкономим огромную сумму. Энтузиазма хватило примерно на три дня. Немного поковыряв стену шпателем, он вздохнул и признал:
— Ир, тут нужны специалисты. Давай наймём нормальную бригаду. Я всё-таки экономист, а не строитель.
Строителей искала я. Их работу оплачивала тоже я — из своих премий, накоплений и дополнительных заработков. Потом я заказала кухню по индивидуальному проекту, купила качественную европейскую сантехнику, хороший паркет, массивные двери, кондиционеры и всю бытовую технику. Каждый чек, акт, квитанцию и договор с подрядчиками я складывала в большую папку на молнии. Сказывалась профессия аудитора: привыкла фиксировать расходы документально, даже если на тот момент совершенно не представляла, зачем это когда-нибудь может понадобиться.
Павел тем временем наконец задержался в одной компании на должности рядового специалиста. Получал он средне, а практически вся его зарплата действительно уходила на ежемесячные платежи по ипотеке. Поэтому сказать, что муж совсем не участвовал, было бы несправедливо. Но всё внутреннее наполнение жилья — мебель, кухня, техника, отделка, сантехника, двери, полы — появилось исключительно благодаря моим деньгам.
Первые четыре года свекровь вела себя безупречно. Приносила пирожки, восхищалась интерьером, хвалила моё чувство вкуса, радовалась порядку. Я окончательно успокоилась и даже иногда посмеивалась над прежними предупреждениями матери, считая, что та действительно слишком подозрительно относится к людям.
Но примерно восемь месяцев назад всё начало постепенно меняться.
Дарья Степановна взяла за привычку приходить к нам без звонка. У неё имелся запасной комплект ключей, и она запросто открывала дверь, заходила в квартиру, проверяла кастрюли в холодильнике, перекладывала мои вещи, переставляла книги, делала замечания насчёт косметики.
— Ирочка, ну я ведь по документам собственница, — с елейной улыбкой объясняла она, когда я осторожно просила предупреждать перед визитами. — Разве странно, что я хочу знать, в каком состоянии находится моё имущество? Это совершенно нормально.
Я неоднократно пыталась поговорить с Павлом, но каждый такой разговор заканчивался одинаково.
— Ир, ну мама же, — устало вздыхал он, не отрывая взгляда от телевизора. — Что ты хочешь, чтобы я с ней из-за ерунды поругался? Она одна живёт, возраст уже, ей скучно. Будь мудрее. Потерпи немного.
Потерпи. Не обостряй. Закрой глаза. Промолчи. Со временем эти фразы стали настолько привычными, что я уже почти перестала реагировать на них. Я терпела. Я молчала. Я уступала.