— Все говорю к тому, что две души ни в ком не припасено. Дай-то бог одну иметь… «Ну бабы, кошачье племя! Донесли, успели, разорвать бы вас всех в клочья», — втайне обругала Таська баб, а вслух спросила:
— Ты это про меня, что ли? Ты вон ему скажи! По разведенкам лазает, трепло собачье! — ухватилась за слова Таська.
— Тоже называешься мать! Нет, чтоб дочь родную пожалеть… — и ей до того стало жалко себя, что она тут же скуксилась и всхлипнула.
— Жалеют мертвых, а живому жалость, что хворь. Живому опора нужна.
— Опора? — медленно взъярясь, переспросила Таська. — Вон оно что! А я не свая бетонная, чтоб на меня опираться! Много их таких нынче развелось, что с подпорками жить хотят! Вот пусть только явится
— как дам порожним ящиком по башке — ни с какой подпоркой не удержится!
— Ну-ну, действуй, — втихомолку усмехнулась мать
— Только помни, — грустно заметила она: — в постель пустить проще, а принять в душу — сложнее.
— А чем я его, долдона, дубаря такого, чем я его этак больно задела? — затараторила Таська.
— Сам пошел вон — шляется, грязный весь, намазученный!
— И жалость к себе так и захлестнула ее всю. — Ну-ну, реви, — тихонько говорила мать.
— Вот так-то закопытилась овца перед бараном, ан, глядь, рядом-то — волк.
Не первый день замужем — и все ты знаешь. Любит человек — и ты цветешь, а разлюбит — хоть в золото нарядись — все равно похизнешь, и поглупеешь, голубушка.
Как душа источится, так и красота пойдет прахом. Привыкла ты к тому, что человек твой близкий стал для тебя не в зачет. А поскребись-ка по жизни одна, — узнаешь, кто в какой цене. Мы это поняли, когда мужей на фронт проводили… Не дай-то бог такой беды! Для чужих хорошей быть легко.
У матери Таська заночевала и по возвращении в село от первовстречной бабки Макарьихи узнала, что Иван наколобродил, и ему дадут отсидку на неделю, а то и на две. В тот же день к вечеру Таська сама пришла к Ивану. По первым приметам и как нехорошо, злобно и усмешливо, глянули его глаза, она поняла, что Ивану известно про нее все и что перед нею человек, перегоревший в лучших своих желаниях, в которые он теперь ни на волос не верил и в грош их не ставил.
— А я к тебе зашла посидеть, Вань, — заботливо сказала Таська, присев на скамеечку у стены напротив.
— Может, и прибрать что-либо, постирать нужно, — она скованно огляделась по сторонам.
— А я и сам все могу, — устало отвечал Иван.
— Приборка, стирка… В том ли дело? К чему все это теперь, Та-сень-ка, голубушка, — растянул он слова.
— И сама ты видишь, что я не в командировке, как иные, скажем, приезжие… Обитаю пока тут, — он окинул взглядом чисто оклеенную шпалерами веранду.
— Пока! Понимаешь?.. — и не договорил. Таська видела, что он не врет, не куражится, да и раньше за ним манер таких не замечалось, и слово «пока» звучало у него не угрожающе, а попросту измученно, но твердо.
— Ну, я тогда пойду, стало быть, Вань, — нервно и спешно вымолвила Таська и встала у двери.
— Иди… Кто тебя держит… — не глядя на нее, сказал Иван. Таська выбежала вон с затененной веранды и, на мгновение ослепнув от склоненного к закату солнца, вцепилась в перила резного крылечка.
А бабье лето в ту осень затянулось, ненасытное, яркое. И было глазам любо, как бывает не каждой весной, и к сердцу набегала хорошая мягкая печаль. Таська потупилась, замерла, ослепленная светом, и медленно вошла к Ивану.
Она стала у двери, и глаза ее не просили, не мучились — звали только к жизни, которая вот сейчас пусть хоть слегка затронет ее руки, — и ничего не надо будет объяснять, решать, придумывать чего-то… Под утро, приклонив тихую голову к Ивану на грудь, Таська вдруг поняла, что за десять лет супружеской жизни Иван впервые поверил ей.
Источник happy-day.org