Я вдруг ощутил невероятную усталость. Не злость. Не желание кричать. Не потребность устроить скандал. Всё внутри будто выгорело ещё в тот момент, когда я увидел сообщения на экране.
Передо мной стояла уже не та девушка, на которой я женился три года назад. Куда-то исчезли ямочки на щеках, живой смешливый взгляд, привычка хватать меня за руку на улице. Осталась чужая женщина с испуганными глазами.
— Давно это длится? — спросил я.
Олеся медленно опустилась на стул.
— Несколько месяцев.
Марина Николаевна закрыла глаза, словно именно этого ответа боялась услышать больше всего.
— Почему? — сорвалось у меня.
Жена нервно провела ладонями по лицу.
— Я сама толком не знаю… Всё стало каким-то одинаковым. Работа, дом, проблемы, разговоры о деньгах. А с ним… я будто снова чувствовала себя живой.
Эти слова ударили сильнее, чем сама переписка.
— То есть рядом со мной ты была мёртвой?
— Я не это хотела сказать!
— А что тогда?
Она молчала.
За окном ветер становился сильнее. Где-то на улице залаяла собака. Старый дом поскрипывал, словно тоже прислушивался к нашему разговору.
Марина Николаевна вдруг тихо произнесла:
— Любовь умирает не тогда, когда люди устают друг от друга. Она умирает тогда, когда предательство начинают оправдывать скукой.
Олеся резко подняла голову.
— Мам, хватит читать мне нотации!
— А ты хоть на секунду подумала, что будет с человеком, которого ты связала ремнями, чтобы сбежать на встречу?
Жена вздрогнула.
Наверное, именно в этот миг до неё по-настоящему дошло, насколько отвратительно всё выглядело со стороны.
Она посмотрела на меня уже иначе — без раздражения, без попытки защищаться.
— Серёж… прости.
Но эти слова прозвучали слишком поздно.
Я подошёл к окну. В темноте раскачивались яблони, а за забором тускло мигал одинокий фонарь. Где-то далеко слышался шум трассы.
Внутри появилось странное ощущение: будто вся моя прежняя жизнь осталась в другой комнате, а я уже стою в каком-то совершенно новом, пустом месте.
— Знаешь, что самое мерзкое? — тихо сказал я, не поворачиваясь. — Даже не измена. А то, что ты сделала из меня дурака.
Позади раздались шаги.
Олеся подошла ближе.
— Я просто боялась сказать правду.
— Поэтому решила меня унизить?
Она снова не смогла ответить.
Марина Николаевна тяжело опустилась обратно на стул.
— Всё зашло слишком далеко, — прошептала она.
Я повернулся к ним.
И в тот момент вдруг понял окончательно: исправлять уже нечего. Есть вещи, которые ломаются навсегда, как треснувшее стекло. Его можно склеить, но трещины всё равно будут видны.
— Утром я уеду, — спокойно сказал я.
Олеся резко подняла голову.
— Серёж, подожди…
— Нет.
Она попыталась взять меня за руку, но я отступил.
В её глазах появились слёзы.
— Я запуталась. Правда. Но это не значит, что я тебя не любила.
— Может, когда-то и любила, — ответил я. — Только любовь так не выглядит.
Марина Николаевна тихо плакала, отвернувшись к стене. Наверное, ей было больно смотреть, как рушится семья её дочери. Но ещё больнее — понимать, что разрушила её сама Олеся.
До самого рассвета мы почти не разговаривали.
Я сидел на веранде, слушал ветер и скрип старых досок под ногами. Небо медленно светлело. Где-то вдалеке прокричал петух. В воздухе пахло сырой землёй и яблоками, которые за ночь упали в траву.
Через какое-то время рядом появилась Марина Николаевна. Она молча поставила возле меня чашку горячего чая.
— Прости нас, Серёжа, — тихо сказала она.
Я покачал головой.
— Вам не за что просить прощения.
Женщина печально улыбнулась.
— Есть. Я воспитала её такой.
Мы ещё долго сидели молча.
Когда солнце стало подниматься над садами, я вернулся в комнату, собрал сумку и оделся. Олеся всё это время лежала на кровати лицом к стене. Услышав мои шаги, она медленно приподнялась.
Её глаза были красными от слёз.
— Ты правда уходишь?
— Да.
Она судорожно вдохнула.
— А если я всё закончу? Если мы попробуем начать заново?
Я несколько секунд смотрел на неё.
Передо мной был человек, которого я когда-то любил сильнее всех на свете. Но доверие уже исчезло. А без доверия любые попытки стали бы только мучением для нас обоих.
— Иногда заново уже не получается, — сказал я.
Она заплакала по-настоящему — тихо, без крика и истерики. Но теперь это уже ничего не меняло.
Я взял сумку и вышел во двор.
Марина Николаевна стояла у калитки, кутаясь в старый платок. Увидев меня, она молча кивнула, будто всё понимала без лишних слов.
Улица была пустой. Утренний воздух после душной ночи казался неожиданно холодным.
Я медленно пошёл к остановке и ни разу не оглянулся.
И только когда дом окончательно исчез за деревьями, я вдруг почувствовал странное облегчение. Будто вместе с этой ночью закончилась целая жизнь, в которой иллюзий было намного больше, чем правды.