Плечи стали заметно шире.
Черты лица — жёстче.
На одеяле лежали большие рабочие руки, испещрённые мелкими царапинами. Под ногтями всё ещё виднелась тонкая серая полоска цемента, которую не смогли отмыть даже в больнице.
Иван повернул голову и увидел мать в дверях.
— Мам… Я же просил тебя не переживать.
— А я и не переживаю, — ответила Елена. — Просто мимо ехала.
Он рассмеялся и тут же болезненно поморщился — смеяться ему пока было нельзя.
Елена подошла ближе, присела на край кровати и взяла его ладонь обеими руками.
Рука была тёплая.
Твёрдая.
Шершавая.
В мозолях.
Настоящая мужская рука.
— Саша проговорился, да? — спросил Иван. — Насчёт крыши?
— Проговорился.
— Ну и язык у него… Я же сюрприз хотел сделать.
— Ваня, — Елена крепче сжала его пальцы. — Мне не крыша была нужна.
— А что тогда?
Она ненадолго замолчала.
Где-то в коридоре звякнула больничная тележка, кто-то громко спросил про анализы.
— Чтобы ты не звонил мне раз в месяц и не спрашивал про здоровье, словно участковый врач. Чтобы просто приехал. Без повода. Сел на кухне, выпил со мной чаю. А я бы тебе рубашку постирала. Даже если ты давно умеешь делать это сам.
Иван отвернулся к окну.
За стеклом над крышами соседних корпусов медленно светлело холодное сентябрьское небо.
— Я не хотел приезжать к тебе студентом, мам. Тем самым, которому ты котлеты в сумку складываешь и деньги на дорогу суёшь. Ты же тогда сказала, что без тебя я пропаду. Я семь лет хотел доказать тебе, что не пропаду.
— Я помню, что тогда сказала. — Елена смотрела на его ладони. — Глупость сказала. Потому что страшно было тебя отпускать. Думала, испугаю — и ты останешься. А ты семь лет мне что-то доказываешь.
— Ну и как? Доказал?
Она осторожно провела пальцем по его ладони, по твёрдым мозолям.
— Доказал, сынок. Уже давно доказал. Теперь хватит. Больше ничего мне доказывать не нужно. Просто приезжай.
Иван ничего не ответил.
Только повернул лицо к стене.
И Елена заметила, как задрожал его подбородок — точно так же, как в семь лет, когда он разбил колено и изо всех сил старался не заплакать перед дворовыми мальчишками.
Она не стала его трогать.
Просто достала из сумки банку и поставила её на тумбочку.
— Малиновое? — глухо спросил Иван, не поворачиваясь.
— А какое же ещё.
В начале ноября Иван приехал к матери на несколько недель.
Врачи строго велели отдыхать, и впервые за семь лет он даже не попытался спорить.
А уже в первую субботу к калитке подъехал микроавтобус.
Из него выбрались Саша и ещё двое ребят, а следом они начали выгружать ту самую вишнёвую металлочерепицу.
Крышу над верандой перекрыли всего за два дня.
Иван всё это время сидел внизу на табуретке, завернувшись в старый материнский плед, и так активно командовал работой, что Саша дважды обещал уронить ему на голову рулетку, если тот не перестанет руководить.
В воскресенье установили новый котёл.
Кран в ванной наконец перестал свистеть.
И в первую ночь Елена даже проснулась — настолько непривычной показалась ей тишина.
Парни уехали в понедельник утром.
Багажник машины был набит банками с домашними заготовками, а сверху лежал большой пакет пирожков в дорогу.
Прощаясь, Саша обнял Елену и негромко сказал:
— Вы его тут подольше держите. Он у вас хотя бы спит нормально.
В тот же вечер ударил первый морозец.
Котёл работал ровно и уверенно.
В доме пахло сушёными яблоками и домашним теплом.
Елена стояла у раковины, мыла посуду и слышала, как за стеной Иван разговаривает с кем-то по телефону:
— Да нет, до конца месяца я у мамы. Нет, никуда я не спешу. Слушай, давай завтра созвонимся, меня тут чай пить зовут.
Хотя она ещё даже не успела его позвать.
Ведро, которое всё лето и осень стояло на веранде, Елена отнесла в сарай и перевернула вверх дном.
Теперь оно ей больше не требовалось.
Ни для того, чтобы подставлять под протекающий потолок.
Ни для того, чтобы по каплям отсчитывать время между редкими звонками сына.