И только тогда я заметила, что всё это время в другой руке по-прежнему сжимаю маленькую десертную вилку.
Ту самую, которой собиралась есть яблочный пирог.
Но так и не попробовала ни кусочка.
Катя не позвонила ни в тот вечер, ни через неделю.
Я тоже не стала набирать её номер.
Впервые за долгое время я прекратила закупать продукты сразу на три семьи и готовить гораздо больше, чем требовалось мне самой.
По пятницам больше не стояла часами у плиты, лепя котлеты на целую неделю.
А в следующий вторник произошло нечто совершенно необычное.
Впервые за пять лет я отправилась в парикмахерскую.
Молоденькая девушка-мастер, аккуратно прокрашивая мне отросшие корни волос, с любопытством спросила:
— У вас, наверное, какое-то торжество намечается?
Я посмотрела на своё отражение в зеркале и улыбнулась.
— Нет. Просто сегодня вторник.
В субботу мы с Юрием поехали на дачу.
Решили посадить вдоль забора луковицы тюльпанов. Для осенней посадки самое подходящее время — сентябрь.
Потом устроились на веранде, укрывшись одним большим пледом на двоих, и пили горячий чай.
Юрий вспомнил, что оставил кое-что в машине.
Вернулся с целым пакетом конфет и высыпал их мне в раскрытые ладони.
Я смеялась, а он смотрел на меня так, словно это было самое естественное и приятное занятие на свете.
Однако по вечерам я всё равно часто подходила к окну.
Смотрела на парковку, где прежде обычно останавливалась белая машина Кати.
По Марку я скучала так сильно, что иногда буквально сжималось сердце.
Мне не хватало его кед, разбросанных посреди прихожей.
Его звонкого голоса.
Его привычного вопроса, который он задавал сразу с порога:
— Бабушка, а что у нас сегодня вкусненького на ужин?
Я скучала по тому, как он носился по квартире, как рассказывал школьные истории, как оставлял на столе крошки от печенья.
Иногда тоска накрывала настолько сильно, что хотелось самой позвонить Кате, попросить прощения, хотя я прекрасно понимала, что ни в чём не виновата.
Но каждый раз я вспоминала тот резкий шелест дорогого плаща.
И презрительное:
«Мама, тебе не стыдно?»
Тогда я невольно расправляла плечи и заставляла себя не тянуться к телефону.
Долгое время я не могла разобраться, на кого именно так сильно сержусь.
А потом неожиданно поняла.
Не на дочь.
На саму себя.
Потому что годами пыталась заслужить право оставаться нужной собственной семье.
И расплачивалась за это самым дорогим, что у меня было, — своей жизнью.
На прошлой неделе неожиданно зазвонил телефон.
На экране высветился незнакомый номер.
Я ответила.
— Лариса Николаевна, здравствуйте. Это Денис.
Зять говорил очень тихо, словно вышел на балкон и старался, чтобы его никто не услышал.
— Марк всё спрашивает, можно ли ему к вам приехать в субботу. Я сам его привезу, если вы не против.
Я несколько секунд молчала, а потом спросила:
— А Катя об этом знает?
— Знает, — ответил Денис. — Ничего не сказала. Значит, не возражает.
Я крепче сжала телефон.
— Конечно, привози. Я испеку яблочный пирог.
Старый ключ с маленьким выцветшим медвежонком до сих пор лежит на тумбочке возле зеркала.
Теперь он уже не подходит ни к одному замку в моей квартире.
Но выбрасывать его я не собираюсь.
Пусть остаётся.
Он напоминает мне об одной простой истине, которую я слишком долго не могла понять.
Двери моего дома должны открываться только тогда, когда я сама этого захочу.
А в субботу, ровно в десять утра, раздался дверной звонок.
Не скрежет ключа, привычно поворачивающегося в замке.
А настоящий звонок.
Впервые за много лет в мою дверь позвонили.