Её голос прозвучал негромко, почти безжизненно, но именно из-за этой ледяной ровности он ударил по светлой гостиной сильнее тревожного колокола. Он разрезал весёлую болтовню телеведущего и повис в воздухе — плотный, колкий, как острый обломок льда. Андрей даже головы не повернул. Он лениво нажал кнопку на пульте, и на экране тут же замелькали яркие мультипликационные персонажи.
— Это ты мне? — буркнул он, не отрывая глаз от телевизора.
Светлана стояла посреди комнаты с ноутбуком в руках, будто держала перед собой поднос с чем-то страшным и непоправимым. Экран светился беспощадной пустотой. Ноль рублей. Ноль копеек. Её накопления, которые она два года собирала почти с материнской заботой, превратились в ровную мёртвую линию на самом дне. Холод, зародившийся где-то в животе, медленно пополз вверх, к горлу, сжимая дыхание.
— Деньги. С моего счёта. Накопления. На машину, — сказала она, отчётливо выговаривая каждое слово. Они падали в комнатную тишину тяжело, как камни в неподвижную воду. — Их больше нет. Это ты их снял?
Лишь теперь он соизволил обернуться. На лице не мелькнуло ни раскаяния, ни испуга, ни даже настоящего удивления. Только лёгкое раздражение, словно его отвлекли от чего-то чрезвычайно важного. Он скользнул взглядом по ней, задержался на ноутбуке в её руках, и уголок его губ дрогнул в ленивой, самодовольной усмешке.
— Ну снял, — произнёс он так буднично, будто речь шла о последнем бутерброде из холодильника. — И что?
— И что? — повторила Светлана, и её тихий голос дрогнул, постепенно набирая силу. Она шагнула вперёд. — Там были все мои деньги. Все до последней копейки. Ты это вообще понимаешь?
— Ой, только не начинай, — он махнул рукой и снова отвернулся к телевизору. — Не твои, а наши. Мы же семья. Нам же надо на что-то жить, пока я ищу нормальную работу.
Нам? Это короткое слово взорвалось у неё в голове, сметая последние остатки выдержки. Ему. Это ему нужно было на что-то жить. Валяться на диване, купленном на её премию, смотреть телевизор, который она взяла в рассрочку, и ждать ту самую «нормальную работу», которая почему-то никак не появлялась. А она, как последняя дура, вкалывала на двух работах, отказывала себе во всём, складывала рубль к рублю, чтобы купить не роскошь, а обычную возможность нормально передвигаться по городу. Чтобы не возвращаться после двенадцатичасовой смены с тяжёлыми пакетами через весь город.
— Вон, — выдохнула она, и в этом единственном слове было всё.
Он снова повернулся. Теперь в его взгляде появилось явное раздражение.
— Что значит «вон»? Ты чего разоралась?
— Вон. Из моего дома. Немедленно.
Андрей рассмеялся. Тихо, развязно, всем своим видом показывая, насколько нелепым считает её требование. Он поудобнее развалился на диване, закинул ногу на ногу. Вся его поза была оскорблением. Живым воплощением наглости и уверенности в собственной безнаказанности.
— Не так быстро, милая, — протянул он лениво, и это «милая» прозвучало почти как удар по лицу. — Я здесь прописан, если ты вдруг забыла. Так что квартира, считай, тоже моя. По закону.
Она застыла. Смотрела на него — на этого чужого мужчину, развалившегося на её диване, — и вдруг тоже рассмеялась. Но это не был смех радости или истерики. Это был короткий, резкий звук, похожий на скрежет металла по стеклу. Шок отступил. Холод в груди превратился в твёрдый звенящий стержень.
— Прописан, — повторила она с пугающим спокойствием. — Прекрасно. Завтра утром я подаю заявление на развод. А первое, что сделаю после того, как его оформят, — выпишу тебя отсюда к чёртовой матери. Через суд, если придётся, но ты отсюда вылетишь. Так что до завтрашнего утра у тебя есть время вернуть каждый украденный рубль. Иначе твоя прописка, — она выдержала паузу, не отводя от него взгляда, — станет просто никому не нужной бумажкой. Пылью. Ты понял меня?
Он всё ещё ухмылялся, но в глазах впервые мелькнуло что-то похожее на тревогу. Он по-прежнему считал, что она блефует. Думал, что это обычная женская вспышка, которая остынет к утру. Он ещё не понимал, что уничтожил не просто её банковский счёт. Он взорвал их общий мир. И теперь ему придётся жить среди его обломков.
Утро не принесло ни облегчения, ни примирения. Оно принесло новую реальность — густую, тяжёлую, вязкую, как застывающий бетон. Воздух в квартире будто можно было резать ножом. Это была не просто тишина, а отсутствие всякой жизни: в ней умерли привычные утренние звуки — бормотание, звон чашек, шарканье тапочек. Каждый из них занял свою половину кровати, словно между ними выросла невидимая, но непреодолимая стена.
Первым не выдержал Андрей. Он сел, провёл ладонями по лицу и с нарочитой бодростью, прозвучавшей в этой мёртвой тишине фальшиво и слишком громко, спросил:
— Кофе сделаешь?
Светлана молча поднялась, прошла мимо, даже не взглянув в его сторону, и вышла на кухню. Он услышал щелчок кофемашины, затем по квартире пополз горьковатый запах свежего эспрессо. Он ждал. Через несколько минут она вернулась в комнату с одной-единственной чашкой в руке. Села в кресло у окна, открыла на ноутбуке новостную ленту и сделала маленький глоток.