Он поднялся, обошёл стол и обнял меня сзади. Положил подбородок мне на макушку — он уже выше меня почти на голову.
— Мам, ну ты чего. Я же просто спросил.
Просто спросил.
Я помню день, когда впервые увидела его в доме малютки. Ему было четыре месяца. Маленький, лысенький, серьёзный.
Воспитательница сказала: «Спокойный мальчик, почти не капризничает».
Я взяла его на руки, и он вцепился в мой палец. Не заплакал. Не улыбнулся. Просто крепко ухватился и держал.
И тогда я подумала: всё, я отсюда без него не уйду.
Не потому что он был лучше кого-то. Не потому что красивее, крепче или здоровее. Просто он держал мой палец и не отпускал.
— Тим, я не выбирала. Это ты меня выбрал. Ты схватил мой палец и не отпускал.
— Мам, мне было четыре месяца. Я бы схватил любой палец.
— Может быть. Но схватил ты именно мой.
Он фыркнул. Почти улыбнулся.
Потом мы ещё два часа сидели на кухне. Я заварила чай, он достал печенье. Мы разговаривали. Уже не только о документах — обо всём подряд. О школе. О его моделях. О том, что соседский кот снова орёт по ночам и не даёт спать.
Обычный вечер. Почти обычный.
Папка всё ещё лежала между нами на столе. Бордовая, на молнии. Как граната с выдернутой чекой, которая по какой-то причине так и не взорвалась.
Перед сном он заглянул ко мне в комнату. Стоял в дверях — длинный, нескладный, в своей любимой растянутой футболке.
— Мам.
— Что?
— Я не буду её искать. Ту женщину. Может, когда-нибудь потом. Но не сейчас.
— Хорошо.
— И ещё.
— Что?
— Марки я правда не нашёл. Они точно на антресолях?
Я долго лежала в темноте и смотрела в потолок.
Пятнадцать лет я боялась этого дня. Пятнадцать лет просыпалась с мыслью: сегодня? Завтра? Когда?
Я представляла крики. Слёзы. Фразу «ты мне не мать». Хлопнувшую дверь. Его уход из дома. Всё самое страшное, что только способно придумать материнское воображение в три часа ночи.
А он просто задал три вопроса.
Любишь ли. Почему отдали. Не жалеешь ли.
И в каждом из этих вопросов на самом деле звучал один: я тебе нужен?
Нужен.
Господи, как же нужен.
С того разговора прошло три недели. Мы больше к нему не возвращались.
Тимур остался прежним. Собирает корабли, ворчит, когда я прошу вынести мусор, ест так, будто его неделю не кормили — три тарелки макарон за ужином. Подросток…
Изменилось только одно.
Он стал обнимать меня перед школой. Раньше не обнимал — возраст, неловкость, «мам, ну хватит». А теперь подходит, быстро прижимается ко мне, бурчит «я пошёл» — и уходит.
Мне сорок три года. Мужа у меня нет — мы развелись десять лет назад. Родных детей тоже нет — не получилось. Зато у меня есть сын, который пришёл ко мне четырёхмесячным младенцем и однажды крепко схватил меня за палец.
И мне этого достаточно.
Мне этого так много, что иногда кажется — сердце не выдержит.