В конце концов, происходящее между ним и Алиной меня больше не касалось.
Я молча собрала документы, аккуратно уложила их обратно в синюю папку и перевязала тесёмки небольшим ровным бантом.
Затем протянула папку мужу.
— Забирай. Это твои бумаги. Мне они больше ни к чему.
— Фая…
— Запишись в клинику и пройди обследование ещё раз. С тех пор прошло много лет, медицина развивается, возможно, ситуация изменилась. Если результаты окажутся хорошими, я искренне за тебя порадуюсь. Поверь, действительно порадуюсь.
Я немного помолчала.
— Но если диагноз подтвердится, тебе придётся серьёзно поговорить с Алиной. И обязательно с матерью.
Вадим стоял с папкой в руках, совершенно растерянный.
Казалось, все тщательно подготовленные им аргументы неожиданно утратили смысл.
— А что же с квартирой? — вдруг спросил он.
И тут же болезненно поморщился, словно сам понял, насколько неуместно прозвучал вопрос.
— Квартира досталась мне от бабушки, — напомнила я. — Ты ведь прекрасно это знаешь. А свои лыжи можешь забрать в любое удобное время.
В тот вечер Вадим ушёл.
Я услышала, как за ним закрылась входная дверь.
Потом некоторое время на лестничной площадке царила тишина.
Судя по всему, он долго стоял там, пытаясь осмыслить произошедшее.
Наконец послышались шаги.
Тяжёлые, медленные, какие-то сбивчивые.
Он спускался вниз по лестнице.
А я вернулась в комнату и подошла к старому пианино.
Внутри образовалась странная пустота.
Но одновременно с этой пустотой пришло неожиданное чувство свободы.
Такое сильное, что я впервые за много лет открыла крышку клавиатуры, села на банкетку и начала играть.
Получалось далеко не идеально.
Пальцы давно привыкли больше работать с механизмами инструментов, чем исполнять музыкальные произведения.
Я путалась, задевала неправильные клавиши, иногда сбивалась с ритма.
И всё же продолжала.
В памяти неожиданно всплыла простенькая мелодия из старого детского сборника.
«Старинная французская песенка».
Я играла её медленно, с ошибками, но с каким-то давно забытым удовольствием.
А пианино звучало удивительно чисто.
Словно все струны наконец оказались на своих местах.
Прошло три недели.
Однажды на экране телефона высветилось имя Нинель Аркадьевны.
Я смотрела на входящий вызов почти целую минуту.
Размышляла, стоит ли вообще разговаривать.
В конце концов ответила.
— Слушаю.
На другом конце провода стояла тишина.
Причём настолько продолжительная, что я даже заподозрила неполадки со связью.
Но затем услышала голос свекрови.
Необычно приглушённый и совершенно лишённый её привычных властных ноток.
— Фаина… Вадим снова обследовался. Диагноз подтвердился. Ничего не изменилось.
Я молча ожидала, что она скажет дальше.
Может быть, попросит прощения за все годы незаслуженных обвинений.
А может, наоборот, попытается найти новую причину обвинить меня.
После всего пережитого я уже ничему бы не удивилась.
— А эта девушка… Алина… — продолжила Нинель Аркадьевна после паузы. — Она уехала к своей матери. Вадик рассказал ей обо всём. Представляешь, она даже спорить не стала.
— Мне очень жаль, — тихо ответила я.
И неожиданно осознала, что говорю совершенно искренне.
Мне действительно было жаль.
Жаль несбывшихся надежд, разрушенных иллюзий и того, что правда, которую можно было выяснить намного раньше, оказалась такой болезненной для всех.
— Фаина, почему же ты столько лет ничего не говорила? — вдруг спросила свекровь. — Ведь я тебя… Я же всё это время…
Она оборвала фразу.
Так и не сумела закончить.
А я не стала подсказывать ей нужные слова.
Пусть каждый самостоятельно разбирается со своей совестью.
Иногда мне кажется, что Вадим и его мать до сих пор представляют всю эту историю совершенно иначе.
Наверняка думают, будто я пятнадцать лет специально хранила медицинские документы, терпеливо ожидая возможности нанести ответный удар.
Словно та синяя папка была заряженным ружьём, которое висело на стене и однажды непременно должно было выстрелить.
Что ж, пусть считают именно так.
Им, наверное, гораздо проще поверить в тщательно продуманную месть, чем признать собственные ошибки.
Но на самом деле никакого хитроумного плана у меня не существовало.
Всё было намного обыденнее.
И намного печальнее.
Я просто слишком долго позволяла окружающим обвинять меня в том, за что никогда не должна была отвечать.
И однажды поняла, что больше не хочу нести на себе чужую вину.
Недавно Вадим прислал короткое сообщение.
Поинтересовался, может ли прийти и забрать оставленные лыжи.
Я ответила, что никаких препятствий нет.
Пусть приходит когда угодно, в любой удобный для него день.
С тех пор прошло уже некоторое время.
Но за лыжами он так и не появился.