Прижала крышку и застегнула молнию.
Потом вынесла чемодан и спортивную сумку в коридор.
Открыла входную дверь.
Поставила всё на лестничной площадке у стены.
Вернулась обратно.
Лёша несколько секунд стоял неподвижно.
Посмотрел на дверь кухни, откуда доносился тихий звон чашек.
Затем прошёл в маленькую комнату.
Через минуту снова заработал шуруповёрт.
Только теперь не закручивал, а выкручивал винты.
Лёша разбирал детскую кроватку.
Работал медленно.
Молча.
Сначала снял бортики.
Потом по одной отделил панели.
Все болтики аккуратно сложил в прозрачный пакет.
Пакет убрал в карман.
В конце снял подвесную карусель с фетровыми зверушками.
Несколько секунд держал её в руках, словно не понимал, куда положить.
А потом просто оставил у себя.
Это был подарок Егорке от деда.
Здесь он его оставлять не собирался.
По одной Лёша вынес детали кроватки на площадку и прислонил к стене.
Последним забрал основание с решёткой.
Я стояла возле открытой двери и ждала.
Когда он вышел в последний раз, в одной руке была карусель, в другой ключи.
На пороге он остановился.
— Ты ещё пожалеешь об этом, — сказал он.
Без злобы.
Даже скорее с недоумением.
Будто никак не мог поверить, что всё действительно закончилось именно так.
— Возможно, — ответила я.
И закрыла дверь.
Минут десять из-за неё ещё доносился его голос.
Разобрать получалось не всё.
Только отдельные слова:
— Ксюш… нет, не переживай… там планы поменялись… перестань плакать… я же сказал, всё решу… да… сейчас к тебе приеду…
Потом хлопнули двери лифта.
В подъезде стало тихо.
Я осталась стоять в прихожей, прислонившись плечом к вешалке.
Передо мной всё ещё находился мой рабочий стол, перевёрнутый вертикально и прижатый к стене.
Мама вышла с кухни.
Вытерла ладони полотенцем.
— Ну что, — сказала она. — Давай стол обратно поставим. У тебя работа.
Вместе мы вернули его к окну.
После этого я раскрыла коробку с надписью «Таня. Компьютер».
Монитор оказался цел.
Лёша действительно завернул его очень аккуратно.
В такие моменты особенно трудно понять людей: он без спроса выселял меня из моей квартиры, но при этом боялся поцарапать мой монитор.
Я всё подключила.
Запустила компьютер.
Седьмая серия скачалась за восемнадцать минут.
Мама тем временем разложила диван.
Постелила бельё.
Положила свою подушку в синей наволочке с ромашками.
Банку брусники, как обычно, поставила на подоконник.
Всё стало почти таким же, как каждую предыдущую зиму.
Работала я почти до двух часов ночи.
В наушниках герои какого-то британского сериала делили наследство и ругались из-за денег.
Мне приходилось сокращать их длинные реплики так, чтобы русский текст помещался на экране и зрители успевали его прочитать.
Было странно сидеть и переводить чужую семейную ссору всего через несколько часов после своей.
На следующее утро ровно в десять часов никакой «Газели» возле нашего подъезда не появилось.
Примерно в одиннадцать мне написал Лёша:
«Договорился с хозяйкой. Ксюше разрешили остаться ещё на две недели. Я доплатил. Ищу жильё».
Больше в сообщении ничего не было.
Я тоже ничего не ответила.
В понедельник в девять сорок утра отправила заказчику обе готовые серии.
За оставшимися вещами Лёша приехал почти через три недели.
Это была суббота.
Мы заранее договорились: я написала ему, что буду дома с двенадцати до двух.
Он выглядел хуже, чем раньше.
Заметно похудел.
Под глазами появились тёмные круги.
Сказал, что снял однокомнатную квартиру на Северной.
Тридцать три тысячи в месяц плюс коммунальные платежи.
Район находился почти на другом конце города.
Теперь добираться до завода ему приходилось около часа с пересадкой.
Ксюша с Егоркой спали в единственной комнате.
А сам Лёша — на раскладушке на кухне.
— Ночью теперь к нему встаю, — сказал он.
И на секунду в его голосе снова появилась та самая интонация, которую я слышала после рождения внука.
Испуганная.
Счастливая.
Жадная до каждой мелочи.
— Ксюша хоть высыпаться начала. А он меня уже узнаёт. Ты представляешь?
— Представляю, — ответила я.
И не врала.
Мама поздоровалась с Лёшей из кухни.
Спросила, налить ли ему чаю.
Он отказался.
Потом начал складывать оставшиеся вещи.
Зимние ботинки.
Свитера.
Рабочие инструменты.
Книги.
Всё переносил из шкафа в принесённые сумки.
Я стояла возле двери.
Мы почти не разговаривали.
Все важные слова закончились ещё три недели назад.
Новых за это время, похоже, ни у него, ни у меня не появилось.
Когда последняя сумка была застёгнута, Лёша выпрямился.
Посмотрел на меня.
И неожиданно спросил:
— А весной?
Я не ответила сразу.
Потом сказала:
— Весной посмотрим.
Он замер.
И сразу понял.
На его лице промелькнуло выражение человека, которому только что вернули его же собственную фразу.
Теперь эти слова звучали совсем иначе.
Лёша медленно кивнул.
Я протянула ладонь.
Он посмотрел сначала на неё.
Потом на меня.
— Ключи, Лёш.
— Совсем забираешь?
— Пока ты здесь больше не живёшь.
Он начал снимать ключ с металлического кольца.
Получилось не сразу.
Кольцо было жёстким, ноготь несколько раз соскользнул.
Наконец ключ освободился.
Лёша положил его на небольшую полочку возле зеркала.
Потом взял сумки.
И вышел.
Я посмотрела на лестничную площадку.
Три недели назад возле этой стены стояли его чемодан, спортивная сумка и белые панели детской кроватки.
Теперь там ничего не было.
Я закрыла дверь на замок.
Из кухни тянуло запахом щей.
Мама варила их из того самого плотного кочана капусты, который я купила тем субботним утром на рынке.
В то утро, когда ещё не знала ни о коробках, ни о Ксюше, ни о том, что муж уже распорядился моей квартирой.
— Таня! — позвала мама. — Иди кушать. Пока всё горячее. Работу потом закончишь.
Я взяла Лёшин ключ с полки.
Убрала его в ящик письменного стола рядом с запасным.
Потом сняла наушники и повесила их на шею.
И пошла на кухню.