Настя поднялась.
Машинально разгладила пальто, хотя на ткани не было ни пылинки.
— Прощения от меня ты не получишь, — сказала она. — Но ненавидеть тебя я тоже не собираюсь. Просто перестану замечать твоё существование. Это гораздо страшнее ненависти. Для меня ты станешь пустым местом. Таким же, каким я была для тебя все одиннадцать лет. А сейчас уходи. И больше никогда не приезжай сюда. Никогда.
Людмила Петровна приоткрыла рот.
Наверное, хотела ответить.
Но слова так и не прозвучали.
Она медленно поднялась и направилась к автомобилю.
Катя поспешила следом.
Уже возле дорожки девушка обернулась и посмотрела на Настю.
В её взгляде читался страх.
Но рядом с ним появилось что-то непривычное.
Возможно, уважение.
Виктор Иванович не ушёл.
Он остался сидеть в кресле и продолжал тихо плакать.
Тверь встретила их низкими серыми облаками.
Психиатрическая больница находилась за высоким ограждением.
Длинное здание с выцветшими жёлтыми стенами выглядело уныло.
На окнах виднелись металлические решётки.
Настя и Дмитрий шли по длинному больничному коридору.
В воздухе стоял резкий запах хлорки, лекарств и человеческого пота.
Пожилой врач внимательно рассматривал Настю.
В его глазах читалось неподдельное любопытство.
— Сразу предупреждаю: она может вас не узнать, — сказал он. — На контакт идёт крайне неохотно. Но знаете… она вас ждала. Каждый год повторяла, что однажды придёт девочка. Говорила: «Она обязательно придёт». Мы считали это проявлением болезни. Теперь понимаю, что ошибались.
Дверь палаты открылась.
В проёме появилась женщина.
Худая, седая, в простом больничном халате.
Её лицо было измождённым, а волосы почти полностью потеряли прежний цвет.
Но глаза…
Они были точно такими же, как у Насти.
Глубокими.
Серыми.
Женщина долго всматривалась в лицо дочери.
А затем улыбнулась.
Едва заметно.
Робко, словно хотела попросить прощения.
— Ты всё-таки пришла, — прошептала она. — Я знала. Всегда знала, что ты придёшь.
И тут Настя разрыдалась.
Прямо посреди коридора.
На глазах у врача и Дмитрия.
Впервые за много лет она не пыталась скрыть слёзы.
Они безостановочно катились по щекам, а Настя даже не поднимала руки, чтобы вытереть их.
— Я тебе писала, — тихо заговорила мать. — Каждый год отправляла письма. Но тётя Люба их не передавала. Считала, что так будет лучше. Потом я перестала писать. Подумала, что ты выросла, забыла меня и больше не хочешь ничего знать. Но ждать не переставала. Ни на один день. Ни на один год.
— Мам, я ведь ничего не знала! — выдохнула Настя. — Мне сказали, что ты умерла…
— Знаю, родная. Я знаю, что тебе рассказали. И никого не обвиняю. Я сама не смогла стать тебе матерью. Болезнь оказалась сильнее меня. Но я так хотела тебя растить… Ты даже представить не можешь, насколько сильно.
Женщина подошла к тумбочке.
Открыла ящик и достала толстую пачку писем.
Они были аккуратно связаны старой выцветшей лентой.
Очень похожей на ту, которой Тамара перевязала коробку.
Всего пятьдесят два письма.
— Возьми. Прочтёшь потом. Не обязательно сейчас. Когда почувствуешь, что готова. В них вся моя жизнь. Там ты узнаешь меня настоящую.
Настя приняла письма.
На верхнем стояла дата шестимесячной давности.
Она осторожно вынула лист из конверта.
Развернула.
И прочла:
«Моя дорогая девочка!
Возможно, ты меня ненавидишь, и у тебя есть на это полное право. Но я очень хочу, чтобы ты знала главное: я никогда тебя не бросала.
Я пыталась защитить тебя. Прежде всего от самой себя.
Если однажды ты найдёшь силы прийти ко мне, просто приходи.
Я буду ждать столько, сколько понадобится.
Всегда.
Твоя мама».
Настя подняла глаза.
Мать стояла перед ней, тревожно ожидая ответа.
— Я тебя не ненавижу, мам, — произнесла Настя сквозь слёзы. — Просто ничего не знала. А теперь знаю. И я пришла. Не когда-нибудь потом, а сегодня. Сейчас.
Прошёл месяц.
Наступило лето.
В саду пышно цвели яблони.
Белые цветы покрывали ветви так густо, что издалека деревья казались припорошенными снегом.
Настя и Дмитрий ремонтировали старый забор.
Тот самый, который столько лет окружал дачу.
На веранде сидела Настина мама.
Врачи разрешили ей провести месяц вне больницы.
Они отмечали заметное улучшение состояния.
Женщина даже начала вспоминать подробности далёкого прошлого.
Недавно она неожиданно рассказала, что когда-то у неё был кот по кличке Пушок.
И улыбнулась собственному воспоминанию.
Дмитрий приложил доску к столбу и спросил:
— Ты действительно уверена, что хочешь оставить маму здесь?
Настя посмотрела на веранду.
— Конечно. Ведь этот дом изначально покупался на её деньги. Она хотела обеспечить меня. Пусть теперь сама поживёт здесь, если врачи разрешат. Ей здесь спокойно и хорошо.
Дмитрий ударил молотком по гвоздю.
Несколько минут они молча работали.
Потом он снова заговорил:
— А что с моей матерью?
Настя слегка пожала плечами.
— С твоей мамой? Она больше не звонит и сюда не приезжает. Зато Катя на прошлой неделе заезжала. Представляешь, просила прощения. Только не у меня, а у моей мамы. За поступки Людмилы Петровны. Я даже растерялась.
— И что ты ей ответила?
— Сказала, что она не обязана отвечат