Он снова отправился в больницу к Константину, но врачи сказали, что тому стало значительно хуже. Печень отказывала, начался асцит — живот вздулся, словно у беременной женщины. Жизнь парня теперь измерялась днями, а может быть, часами.
Константин лежал в реанимации под капельницами. Увидев Зарубина, он слабо улыбнулся.
— Всё узнали?
— Да.
— Тогда я не стану отрицать.
— Рассказывай.
И Константин рассказал. Голос его был тихим, но каждое слово звучало тяжело, будто падало камнем.
— Я любил её. Ольгу. Впервые в жизни… понимаете, я был ботаником, неуклюжим, некрасивым. А она смотрела на меня так, будто я что-то значу. Будто я — чудо. Я был готов ради неё на всё. Потом она перестала приходить в институт. Я поехал к ней домой. Дверь открыла её мать, вся в слезах. Она сказала, что Олю избили, надругались над ней, что она в больнице, и врачи не знают, выживет ли она. Я пришёл туда. Увидел её лицо… руки… глаза, которые будто уже ничего не видели. У неё случился инсульт от пережитого ужаса. В девятнадцать лет — инсульт.
Он замолчал, пытаясь собраться с силами.
— Я хотел найти тех, кто это сделал. Но мать и Димка сами себя выдали. В тот вечер я не спал. Я услышал, как они разговаривают на кухне. Мать сказала: «Она получила по заслугам. Нечего было моего сына от учёбы отвлекать». Димка смеялся. Я стоял за дверью и не мог поверить. Моя мать. Мой брат. Они сломали жизнь единственному человеку, которого я любил.
— И ты решил их убить?
— Я решил, что они не имеют права жить. Я хорошо знал химию. Я понимал, как приготовить яд — такой, чтобы действовал не сразу, не вызывал подозрений, но был смертельным. Я добавил его в колбасу. Димка любил колбасу, мать тоже. Я рассчитал дозу для них — большую. Для себя сделал маленькую, чтобы тоже заболеть, чтобы на меня никто не подумал. Я не знал, что мать отдаст половину соседке. И не знал, что скорая будет ехать три часа… Я думал, их успеют спасти. Себя мне не жаль. Жалею только об одном — что не добрался до Аркадия.
Он замолчал. Зарубин сидел рядом и чувствовал, как к горлу подступает тяжёлый ком. За годы службы он расследовал немало убийств, но это дело было другим. Здесь не было одного абсолютного злодея. Здесь была цепочка решений, и каждое следующее толкало всех ближе к пропасти.
— Ты знаешь, что Ольга Ветрова пошла на поправку? — тихо сказал Зарубин. — Она начала говорить. Начала ходить. Левая рука пока не двигается, но врачи допускают восстановление. Её перевели в реабилитационный центр.
Константин закрыл глаза. Из-под век скатились две слезы.
— Передайте ей… скажите, что я прошу прощения. Что не смог её защитить. И что я люблю её.
Через три дня Константина Гордеева не стало. Печень окончательно отказала, и врачи уже не смогли ничего сделать. Он умер в той самой больнице, где несколькими неделями ранее умерли его мать и брат. Медсестра, дежурившая в ту ночь, потом рассказывала, что перед смертью он что-то шептал, но разобрать слова было невозможно.
Аркадия Морозова судили. За изнасилование и причинение тяжкого вреда здоровью, повлёкшее инвалидность, он получил пятнадцать лет строгого режима. Судья, зачитывая приговор, сказал, что это дело будет преследовать его до конца жизни. Аркадий плакал на скамье подсудимых, но его слёзы уже никого не трогали.
Ольга Ветрова вышла из реабилитационного центра спустя полгода. Левая рука полностью так и не восстановилась, зато девушка научилась писать правой. Шрамы на лице остались — пластическая операция стоила слишком дорого, а в те годы государство такие вмешательства не оплачивало. В институт она не вернулась. Уехала к тётке в маленький городок на Оке и устроилась работать в библиотеку. Однажды весной почтальон принёс ей письмо без обратного адреса. Внутри лежал серебряный браслет — тот самый, с гравировкой «Ольга» и датой рождения. А рядом была маленькая записка: «Прости меня за всё. Я не смог тебя защитить. К. Г.»
Ольга долго держала браслет в руках, а потом надела его на правое запястье. Она носила его много лет, пока серебро не потемнело от времени. И никому никогда не рассказывала, кто такой К. Г. и за что он просил у неё прощения.
А в архиве тверского управления внутренних дел до сих пор хранится дело № 1991-341 — «Об отравлении семьи Гордеевых». Следователь Зарубин, уже выйдя на пенсию, иногда перечитывал его и каждый раз думал об одном и том же: можно ли было остановить эту трагедию? Может быть, если бы Елизавета Петровна любила не только младшего сына, но и старшего? Если бы Дмитрий однажды сказал матери «нет»? Если бы Константин не услышал тот разговор на кухне? Если бы скорая приехала хотя бы немного раньше?
Но история не терпит сослагательного наклонения. Каждый в итоге получает то, что заслужил. Или не получает. Или получает не то, что заслужил, а то, что сумел выстрадать.
В конце концов, это просто история. Страшная, горькая и, возможно, ничему не учащая. В девяностые таких историй было слишком много.
