Евлампия первой воспользовалась этим.
— Ты хоть понимаешь, кого выбрал? — шептала она сыну по вечерам. — Народ зря говорить не станет. За красивым лицом и беда может прятаться.
— Мама, довольно, — резко отвечал Андриан, но в голосе уже появилась усталость.
И именно эта усталость стала для Ариадны первым настоящим предупреждением.
Бабушка Агафья тоже заметила перемены. Она ничего не спрашивала, только чаще молчала и дольше смотрела на внучку, словно пыталась разглядеть в ней то, чего когда-то не сумела понять. Иногда вечерами она доставала старый деревянный ларец, где лежали те самые серьги с зелёными камнями, и подолгу держала их в ладонях.
Однажды Ариадна увидела это.
— Зачем ты всё время на них смотришь? — тихо спросила она.
Агафья вздрогнула, будто её застали за чем-то запретным.
— Твоё это, — коротко ответила она. — Не трогала бы, да не могу.
В этих словах впервые не было привычной резкости. Только усталость и что-то похожее на запоздалое раскаяние.
Но время уже шло против них.
Скоро Андриан стал появляться всё реже. Сначала ссылался на работу, потом на непогоду, потом и вовсе начал избегать встреч, ничего не объясняя. Ариадна чувствовала, как между ними растёт холодная пустота, но гордость не позволяла ей удерживать его.
Однажды он всё-таки пришёл.
Он долго стоял у калитки, словно не решался войти во двор. Когда Ариадна вышла к нему, лицо его показалось ей чужим.
— Нам надо поговорить, — глухо сказал он.
Они отошли к старой берёзе за домом. Туда, где когда-то он впервые взял её за руку.
— Мать… — начал он и замолчал.
— Я поняла, — ровно сказала Ариадна.
Он поднял на неё глаза, удивлённый её спокойствием.
— Люди говорят слишком много. Я устал. И дома… всё стало тяжело.
Она долго смотрела на него, не отводя взгляда.
— Ты пришёл сказать, что больше не вернёшься?
Он сразу не ответил. И это молчание сказало больше любых слов.
— Прости, — наконец выдавил он.
Ариадна кивнула так, будто услышала что-то далёкое и почти неважное.
— Иди.
Он ждал слёз, упрёков, крика. Но она лишь повернулась и ушла, оставив его под деревом, которое когда-то было их общим местом.
В тот вечер Ариадна долго сидела у окна. Агафья не лезла с расспросами. Только время от времени тяжело вздыхала в соседней комнате.
— Не твой он был, — наконец произнесла старуха.
— Никто никому не принадлежит, — тихо ответила Ариадна.
Эти слова словно застыли между ними.
Через несколько дней произошло то, что перевернуло всё.
В деревню приехал человек из района. Строгий, в тёмном пальто, с папкой бумаг. Он разыскивал старые сведения, связанные с военными годами. Сначала никто не обратил на него особого внимания. Но когда он назвал фамилию Лидии и попросил показать дом Агафьи, разговоры в селе вспыхнули с новой силой.
Старик, живший через пару дворов, первым припомнил, что в сорок первом здесь действительно стояли немцы. Женщины тут же начали пересказывать давние истории — каждая по-своему, добавляя страх, домыслы и собственную злость.
Ариадна наблюдала за всем молча.
Вечером районный человек пришёл к ним.
Агафья встретила его на пороге.
— Мне нужно поговорить с вашей внучкой, — сказал он.
Ариадна вышла, ни о чём не спрашивая.
Он долго всматривался в её лицо, будто сверял его с чем-то из памяти.
— У вас сохранились документы или вещи вашей матери? — спросил он.
Вопрос прозвучал слишком внезапно.
Агафья побледнела.
— К чему вам это?
— Я собираю сведения о Лидии. Есть основания думать, что она была не просто местной жительницей. Возможно, её семья имела иное происхождение, связанное с дореволюционным дворянством и эвакуированными архивами.
Ариадна почувствовала, как внутри всё сжалось.
Серьги.
Она вспомнила последние слова матери у колыбели.
В ту ночь Агафья сама достала старый ларец.
— Бери, — сказала она.
— Сейчас?
— Пока я ещё жива. Потом может быть поздно.
Ариадна взяла украшение осторожно, будто камни могли обжечь пальцы.
На следующий день человек из района подтвердил: камни в серьгах редкие, старой огранки, и вполне могли принадлежать семье Лидии. Это означало лишь одно — то, что многие считали деревенскими пересудами, могло оказаться частью правды.
Но главное он сказал позже.
— Есть ещё кое-что. В архивных записях упоминается, что ребёнок Лидии мог быть оформлен под другим именем. Документы сохранились не полностью. Но есть вероятность, что вашу судьбу изменили уже после смерти вашей матери.
Эти слова ударили сильнее любого оскорбления.
Ариадна не сомкнула глаз до утра.
На рассвете она пошла к Андриану.
Он заметил её издалека и сначала хотел свернуть в сторону, но всё же остановился.
— Я пришла не за тем, чтобы вернуть тебя, — спокойно сказала она.
Он опустил глаза.
— Тогда зачем?
— Чтобы ты знал: всё, от чего ты отказался, могло быть ложью.
Она рассказала ему обо всём — об архивах, серьгах, странных записях.
Он слушал молча, и впервые в его лице появилось сомнение не в ней, а в самом себе.