Младенец плакал уже шестой час, когда Доминик Моретти наконец потерял самообладание.
— Прекратите это.
Он даже не стал повышать голос. В этом не было нужды.
Его фраза прошла по «Беллавите» тонко и опасно, как острое лезвие по дорогому шёлку. Тихо — но так, что гости роскошного чикагского ресторана будто разом забыли, как дышать.
Мужчина в костюме цвета мокрого графита сидел в самой просторной угловой кабинке, освещённой мягким золотистым светом латунного бра. Его челюсть была сжата до боли, а на виске нервно билась вена.
Рядом стояли четверо телохранителей — крупные мужчины в тёмных пальто, с лицами людей, которые способны переломать человеку кости и при этом не испачкать манжеты. Один из них держал дорогую люльку с такой осторожностью, будто в руках у него была не детская переноска, а взведённое взрывное устройство.
А внутри надрывался новорождённый.
Это был не обычный каприз. Не жалобное хныканье.
Он кричал.
Пронзительно, захлёбываясь, отчаянно. Этот звук разрезал приглушённый джаз, заставлял звенеть бокалы, а женщина у окна прижала салфетку к губам, словно её вот-вот вырвет.
— Я плачу людям за то, чтобы они устраняли проблемы, — произнёс Доминик.
Каждое слово звучало холоднее дождевых струй, сползавших по огромным окнам.
— Устраните эту.
Один из охранников растерянно постучал двумя пальцами по краю люльки, будто боялся прикоснуться к музейной реликвии. Второй смотрел на младенца с раздражением и беспомощностью человека, привыкшего запугивать взрослых, но совершенно не понимающего, что делать с ребёнком.
Третий уже успел сбегать на кухню и вернуться со стаканом холодного молока, потому что кто-то в панике крикнул: «Принесите молока!» — и никто из них не сообразил, что новорождённому оно ничем не поможет.
У входа на кухню метался управляющий ресторана, мистер Халперн. Он был бледен, а белая рубашка под жилетом промокла от пота.
Он шептал сотрудникам:
— Все назад. Смотреть в пол. Не встречаться с ним взглядом. Не говорить ни слова.
Софи Лейн слышала всё.
Слышала дрожь в голосе управляющего. Слышала звон столовых приборов, когда Доминик ударил кулаком по столу. Слышала дождь за окнами. Слышала, как маленький мальчик в люльке захлёбывается криком, пытается поймать воздух — и снова срывается на плач.
А потом все звуки исчезли.
Остался только этот плач.
Он пробил насквозь четыре года тишины, застывшей у неё внутри.
Четыре года с той стерильной палаты. Четыре года с писка мониторов возле детской кроватки. Четыре года с того дня, когда она держала крошечного Лео у груди и шептала молитвы его сердцу, родившемуся слишком слабым, чтобы бороться.
Она убрала из дома детские пледы. Отдала коляску. Оставила медицинский колледж, потому что один запах антисептика заставлял её ноги подкашиваться.
Она стала официанткой — потому что носить тарелки не требует чудес.
Улыбайся. Разливай вино. Подавай пасту. Убирай со столов. Возвращайся домой в пустую квартиру.
Но этот плач был не от голода.
И не из-за подгузника.
Это была боль. Перевозбуждение. Газы в крошечном животе, который ещё не умеет справляться с таким напряжением. Паника, которая только разгоняет новую панику.
Софи опустила поднос.
Мистер Халперн тут же вцепился в её руку так сильно, что его пальцы впились в рукав чёрной униформы.
— Даже не вздумай, — прошипел он. — Софи, не смей. Это Доминик Моретти.
— Я знаю, кто он.
— Тогда притворись, что его здесь нет. Сегодня нас не существует.
В дальнем углу зала ребёнок снова захлебнулся плачем. Его лицо стало пугающе багровым, почти фиолетовым, крошечные кулачки судорожно сжались у щёк.
Софи посмотрела на руку управляющего.
Потом — на младенца.
— Ему плохо, — сказала она негромко.
— Это не наша проблема.
— Теперь уже наша.
Она сняла руку Халперна со своего плеча и пошла вперёд.
От стойки до угловой кабинки было всего несколько метров. Но ей казалось, будто она ступает по тонкому льду, который может треснуть в любую секунду.
Все гости замерли и следили за ней. Персонал упорно смотрел в сторону. Телохранители выстроились перед ней плотной стеной ещё до того, как она успела приблизиться.
— Дальше не надо, милая, — сказал один из них.
У него был шрам над левой бровью и низкий, прокуренный голос. Его рука уже скользнула под пальто.
Софи остановилась и медленно подняла ладони, чтобы никто не сделал резкого движения первым.
— Я не собираюсь делать ничего глупого, — спокойно сказала она. — Просто разрешите мне взглянуть на ребёнка.
Охранник со шрамом коротко усмехнулся, но в этом смешке не было веселья.
— Девочка, ты хоть понимаешь, к кому подошла?
— Понимаю. И ещё понимаю, что у ребёнка сейчас может сбиться дыхание.
За столом повисла тишина.
Даже джаз будто провалился куда-то под половицы.
Доминик Моретти поднял на неё глаза.
Вблизи он выглядел хуже, чем со стороны. Не страшнее — именно хуже.
Уставший. С тёмными кругами под глазами. С вечерней щетиной на лице. С ослабленным галстуком, будто он давно перестал замечать, что собственный костюм душит его.
И в этом было что-то неожиданное.
Не глава мафии.
Просто отец, который не знает, как спасти своего ребёнка от боли.
— Ты врач? — спросил он.
— Раньше училась на медсестру.
— “Раньше” меня не устраивает.
Софи посмотрела на люльку. Малыш уже почти сорвал голос. Его крошечная грудь вздымалась слишком быстро.
— Если ничего не предпринять, ему станет хуже.
Один из телохранителей наклонился к Доминику:
— Босс, не стоит. Мы её не знаем.
Доминик даже не посмотрел на него.
— А вы, похоже, за шесть часов тоже ничего не сделали.
Телохранитель замолчал.
Софи осторожно шагнула ближе.
Никто её не остановил.
Когда она заглянула в люльку, сердце на миг сжалось так сильно, что стало трудно вдохнуть.
Такой маленький.
Красный от крика. С мокрыми ресницами. Совсем как Лео в те первые недели.
Она медленно протянула руки.
— Можно?
Доминик смотрел на неё несколько секунд.
Потом коротко кивнул.
Софи подняла младенца уверенно — не как официантка, а как женщина, которая сотни раз держала на руках хрупкую жизнь. Она прижала его животиком к своему плечу, аккуратно поддерживая голову ладонью.
— Тише, маленький… всё хорошо… тише…
Ребёнок ещё плакал, но уже не так пронзительно.
Она начала плавно покачиваться, одновременно мягко проводя ладонью по его спинке снизу вверх.
— У него колики, — тихо сказала она. — И он слишком перевозбудился от света, шума и чужого страха.
— У него лучшие врачи, — резко бросил один из охранников.
— А прямо сейчас ему нужны не врачи. Ему нужна тишина.
Доминик впервые за весь вечер выглядел по-настоящему растерянным.
— Почему он не успокаивается?
Софи посмотрела прямо на него.
— Потому что младенцы чувствуют страх. А здесь им пропитан каждый метр.
За такие слова любой другой уже лежал бы лицом в пол.
Но Доминик лишь медленно выдохнул.
И опустил глаза.
Софи слегка изменила положение малыша, бережно поджав его ножки к животу.
Спустя несколько секунд послышался тихий, почти комичный звук.
Один телохранитель моргнул.
Второй нахмурился.
А затем ребёнок внезапно перестал кричать.
Просто… замолчал.
В ресторане стало так тихо, будто во всём здании разом погас свет.
Малыш пару раз судорожно всхлипнул и прижался щекой к плечу Софи.
Он заснул.
Она ещё минуту продолжала медленно покачивать его.
На всякий случай.
Никто не шевелился.
Доминик смотрел на сына так, будто впервые видел его не сквозь ужас, а по-настоящему.
— Как тебя зовут? — наконец спросил он.
— Софи.
— У тебя есть дети?
Вопрос ударил неожиданно и больно.
Она выдержала паузу.
— Был сын.
В лице Доминика что-то дрогнуло.
Едва заметно.
Но Софи это увидела.
Он поднялся из-за стола.
Огромный, тяжёлый мужчина, которого боялся весь город.
И вдруг произнёс почти шёпотом:
— Спасибо.
Не “я заплачу”. Не “хорошая работа”.
Просто — спасибо.
Софи осторожно передала ему спящего ребёнка.
Доминик взял сына неловко, почти неумело. Но уже через мгновение прижал его к себе крепче, будто боялся снова потерять.
А потом весь ресторан стал свидетелем невозможного.
Доминик Моретти улыбнулся своему сыну.