— Коль, ну ты чего опять? — протянула она капризным голосом. — Мы же в клуб собирались. Я столик заказала, девочки уже ждут. Ты вставать собираешься или нет?
— Линочка, деточка, — прохрипел Петрович, — подожди немного… Спину прихватило… Так прострелило, что аж в ногу отдаёт. Пошевелиться не могу. Вызови скорую…
— Какую ещё скорую? — возмутилась Линочка. — Я что, врач? У меня такси уже подъехало, там ожидание капает. Ты давай как-нибудь сам, таблетку выпей. Завтра позвонишь!
Она легко чмокнула воздух где-то рядом с его щекой, переступила через стонущего кавалера и, цокая каблуками, быстро спустилась вниз. Через секунду хлопнула входная дверь.
Николай Петрович остался сидеть на холодном грязном бетоне. Он попытался сдвинуться с места, но только глухо застонал от боли.
Я постояла несколько секунд. В голове сразу всплыли его высокомерный тон, фраза про ровесниц, мои пироги, которые он так презрительно отверг. По справедливости, можно было пройти мимо. Можно было сказать: «Ну что, молодая энергетика помогла?». Но мы ведь люди другой закалки. Нас так не воспитывали.
Я поставила пакеты на пол и подошла к нему.
— Что, Николай Петрович, кето-питание не спасло? Или муза оказалась слишком воздушной?
Он поднял на меня глаза. И в этих глазах уже не было ни самодовольства, ни спеси, ни прежней уверенности. Только боль, страх и беспомощность человека, который вдруг понял, что оказался один.
— Зин… Зинаида Сергеевна… — прошептал он побелевшими губами. — Помогите, ради Бога. Так скрутило, что дышать больно.
Я тяжело вздохнула. Достала телефон и набрала 112. Потом позвонила мужу, который уже вернулся домой. Вместе с Сергеем мы кое-как подняли нашего несчастного героя-любовника, завели в квартиру и уложили на диван. Сидели с ним до приезда скорой.
Врачи сказали, что у него острая люмбалгия, проще говоря — сильнейший приступ радикулита. Причиной стали переохлаждение и нагрузки, которые в его возрасте явно были лишними. Молодой врач, выписывая лекарства, только покачал головой:
— Ну вы даёте, отец. В такую погоду в тонкой куртке щеголять, да ещё тяжести таскать. Вам сейчас тепло нужно, мази, покой и нормальный бульон.
В больницу Николая Петровича не забрали. Сделали сильный обезболивающий укол и оставили лечиться дома.
Три дня он лежал почти не вставая. Никакие Линочки, Светочки и прочие «вдохновения» ему даже не позвонили. О том, чтобы прийти и помочь, речи вообще не было. За лекарствами в аптеку ходил мой муж, а я варила ему куриный бульон и носила по три раза в день.
На четвёртый день ему стало немного лучше. Он уже смог сидеть за кухонным столом. Я принесла очередную порцию супа. Он ел молча, уткнувшись взглядом в тарелку. В растянутых домашних штанах и старом свитере он снова был похож на обычного пожилого мужчину, а не на уставшего подростка с седыми висками.
— Спасибо вам, Зинаида, — неожиданно тихо произнёс он, не поднимая глаз. — И вам, и Сергею. Если бы не вы… так бы и лежал я на той лестнице.
— Ешьте, Николай Петрович, набирайтесь сил, — ответила я спокойно.
— А я ведь старый дурак, — горько усмехнулся он. — Решил, что молодость можно купить. Думал, они на меня смотрят. А они смотрели на мою машину и на деньги. Чуть не помер там на лестнице, а она даже не обернулась. Простите меня за те слова, Зинаида. И за пироги простите. Глупо я тогда себя повёл.
Я ничего не ответила. Просто забрала пустую тарелку и вышла.
Сейчас Николай Петрович ходит с тростью — спина его до конца так и не отпустила. Свой модный внедорожник он продал, говорит, забираться в него стало тяжело.
Снова начал носить тёплые куртки, удобную обувь и здороваться как раньше — по имени-отчеству. Его иллюзии разбились не о красивые слова, а о холодную лестницу, радикулит и равнодушие тех, ради кого он так старался выглядеть молодым.
А я иногда всё равно думаю: правильно ли поступила тогда, что помогла ему? Ведь он меня оскорбил, унизил мою искреннюю заботу, выставил её чем-то постыдным. Многие подруги, когда слышат эту историю, только качают головой:
— Зинка, ну у тебя совсем гордости нет! Надо было перешагнуть через него и идти дальше. Пусть бы его молоденькие красавицы спасали!
Но я так не умею. Не могу пройти мимо человека, которому плохо, даже если он когда-то повёл себя подло и глупо.
Хотя осадок, если честно, всё равно остался.
А вы как бы поступили на моём месте? Оставили бы человека, который так грубо плюнул вам в душу, разбираться самому, или всё-таки помогли бы, забыв старую обиду?