У Елены уже три года не было человека, которому можно позвонить в три часа ночи.
Просто так. Пожаловаться, что в комнате душно, что соседи сверху опять что-то скребут по полу, что на работе установили новую бухгалтерскую программу и от неё к вечеру начинают болеть глаза. Мамы не стало весной, через год после свадьбы, и самым странным было даже не её отсутствие, а то, что номер всё ещё оставался в телефонной книге. Удалить его Елена так и не смогла. Иногда по вечерам она открывала контакт, долго смотрела на знакомые цифры, а потом просто закрывала.
А у Стаса человек, которому можно было звонить, был. И этот человек звонил сам.
Телефон завибрировал на прикроватной тумбочке в три четырнадцать. Елена проснулась раньше мужа — от короткой дрожи, пробежавшей по деревянной поверхности, которую невозможно спутать ни с чем другим. Стас резко приподнялся, схватил телефон, и дальше всё произошло почти бесшумно: он встал, придержал рукой матрас, чтобы пружины не скрипнули, вышел в коридор и осторожно прикрыл за собой дверь.
Елена полежала около минуты. Затем поднялась и подошла к двери.
— Стасик, сыночек, ты даже представить не можешь, насколько мне плохо.
Тамару Константиновну было слышно через дверь так отчётливо, будто она стояла рядом с сыном прямо в коридоре. Она вообще умела говорить так, чтобы слышал весь подъезд, даже если разговаривала по телефону.
— Меня опять затопили. Обои уже отходят, в углу всё мокрое. Давление сто шестьдесят, таблетку выпила, лежу — и даже стакан воды некому принести. Одна я, Стасик. Совсем одна.
— Мам, ну что ты. Успокойся, пожалуйста, — тихо ответил Стас.
Тридцать четыре года мужчине. А голос — словно у восьмиклассника, которого неожиданно вызвали к директору.
— Успокойся! — возмущённо вскрикнула трубка. — Тебе легко говорить. Ты там спокойно живёшь, а я здесь гнию в этих стенах. Я ведь не мешаю вам, ничего не прошу, молчу. Но мать у тебя одна, Стасик. Одна-единственная мать.
Елена стояла, прислонившись плечом к дверному косяку, и думала именно об этом слове. Одна.
Тамара Константиновна жила в соседнем городе, в двухкомнатной квартире на втором этаже, с телевизором, который практически никогда не выключался, с приятельницами из подъезда, с дочерью соседки, которая регулярно приносила ей хлеб. Сыну она звонила примерно три раза в неделю и могла разговаривать по часу. В прошлом году приехала к ним на годовщину свадьбы без предупреждения и прожила одиннадцать дней, за которые успела переставить всё содержимое шкафчика в ванной и заявить, что «так намного удобнее». Одна.
— Хочешь, я на выходных приеду? — предложил Стас.
— На выходных?! — свекровь чуть не задохнулась от возмущения. — Ты совершенно не понимаешь. Мне нужно решать всё сейчас. Прямо сейчас! Я больше не могу здесь находиться. Мне нужна квартира рядом с тобой. Чтобы я могла видеть сына, чтобы не оставалась одна…
— Мам, но это же деньги.
— Какие ещё деньги?! Ты родную мать деньгами оцениваешь?
Елена вернулась в комнату. Легла обратно. За окном покачивался фонарь, а тень от каштана медленно двигалась по потолку из стороны в сторону, словно маятник. Август в тот год выдался тяжёлым, почти безветренным. Асфальт даже к ночи не успевал остыть, и от открытого окна всё равно тянуло горячим воздухом.
Она слушала ещё минут двадцать.
Потом голос свекрови стал тише и заметно конкретнее — эту перемену интонации Елена уже давно научилась узнавать.
— Стасик, у вас ведь есть накопления. Я знаю, что вы откладывали. Ну что такого страшного — завтра снимешь деньги, поможешь матери хотя бы с однокомнатной квартирой. Мне много не нужно. А свою я пока продавать не стану. Пусть остаётся. Мало ли что.
Молчание.
— Стасик?
— Мам, ну это же…
— Это что? Мать просит. Теперь просьба матери — уже проблема?
— Да нет, мамочка, нет…
Елена закрыла глаза. Мамочка.
После этого слова всё стало предельно понятно. Дальше будет согласие. Стас умел спорить, тяжело вздыхать, тянуть время, обещать «подумать», но в итоге неизменно делал то, чего хотела Тамара Константиновна. Потому что иначе мама начинала плакать, а её слёзы для него с детства означали конец света.
— Хорошо, мам. Хорошо. Завтра я всё решу.
— Только Леночке пока ничего не говори. Она всё равно не поймёт. Ты же её знаешь.
— Знаю, знаю…
Именно это оказалось хуже всего. Не квартира. Не деньги. А это спокойное «не говори» — и то, насколько легко он с этим согласился.
Стас ещё немного постоял в коридоре, затем вернулся, лёг на спину и долго лежал неподвижно. Елена тоже не шевелилась. Примерно через полчаса он уснул — она поняла это по ровному дыханию.
А сама так и не уснула.
Думать Елена умела хорошо. Собственно говоря, это и было частью её профессии — бухгалтерия в строительной компании, ведомости, сметы, расчёты, цифры, которые не врут даже тогда, когда это делают люди.