Мои выходные превратились в бесплатную смену аниматора, повара и уборщицы. Когда я однажды осторожно сказала Максиму, что устала и хочу хотя бы один день отдохнуть, свекровь тут же пустила слезу:
— Конечно, чужие дети никому не нужны! Наденьке и так тяжело, она одна растит кровиночек, а родной брат с невесткой даже на пару часов помочь не могут! Ни капли сострадания!
В тот вечер Максим впервые повысил на меня голос. Мы сильно поссорились, а Тамара Васильевна ночью демонстративно пила валерьянку на кухне, громко звеня каплями о стеклянный стакан.
Я чувствовала, что медленно схожу с ума. Моё ангельское терпение истончилось до тонкой паутинки. Я всё чаще ловила себя на том, что задерживаюсь на работе специально, лишь бы не идти домой. Мой дом перестал быть крепостью. Он стал территорией, где мне приходилось обороняться.
Годовщина приезда свекрови совпала с моим тридцатилетием. Юбилей. Я мечтала провести его с Максимом вдвоём: сходить в хороший ресторан, снять номер в отеле, просто снова почувствовать себя не хозяйственной единицей, а любимой женщиной. Максим согласился, мы всё спланировали.
В тот день я взяла отгул, чтобы спокойно сходить в салон и подготовиться к вечеру. Но из салона пришлось вернуться раньше — мастер заболела, запись перенесли.
Я тихо открыла дверь своим ключом. В квартире пахло жареной рыбой — запахом, который я терпеть не могла, и свекровь это прекрасно знала. С кухни доносились голоса. Там были Тамара Васильевна и Надя.
Я уже собиралась зайти и поздороваться, но услышанные слова заставили меня замереть в коридоре, будто меня ударили током.
— Мам, ну когда ты его уже дожмёшь? — жуя, спросила Надя. — Я с хозяйкой съёмной квартиры поругалась, она аренду поднимает. Мне с детьми надо куда-то переезжать.
— Потерпи, Наденька, осталось немного, — голос свекрови был уже не слабым и болезненным, а жёстким, деловым. — Я Максиму уже все уши прожужжала. Вода камень точит. Он сам начинает понимать, что Анька ему не пара. Эгоистка, детей не рожает, только карьерой своей живёт.
— А квартира? — жадно уточнила золовка. — Она же в ипотеке.
— А это я тоже продумала! — с гордостью сказала Тамара Васильевна. — Я сыночку глаза открыла. Пусть Анька свою долю на тебя перепишет — за то, что она тут якобы в уют ничего не вложила. Я ему сказала: если разведётся, я свою трёшку в деревне продам, дам вам с детьми деньги на долг. Выпроводим эту цацу обратно к её мамаше, а сами заживём нормально. Ты, я, Максик и дети.
— Ой, мам, ты гений! А сегодня что придумала?
— А сегодня, — свекровь противно хихикнула, — я Максику уже позвонила. Сказала, что сердце прихватило, давление под двести. Он с работы отпросился, скоро будет. И я попросила его заехать в аптеку… на другой конец города. Так что никакого ресторана сегодня не будет. Пусть эта фифа дома посидит, поухаживает за больной матерью. Посмотрим, как быстро она сорвётся и устроит истерику. Максик этого терпеть не может. Вот и будет последняя капля.
Я стояла в коридоре, прижавшись спиной к холодной стене. Сердце билось так сильно, будто хотело вырваться наружу. Весь этот год… Все мои старания, проглоченные обиды, попытки быть хорошей невесткой — всё это было частью их мерзкого плана. Они просто выживали меня из моего же дома, собираясь забрать то, за что я работала сутками.
Моё ангельское терпение не просто лопнуло. Оно взорвалось, разлетевшись на тысячи острых осколков. Вместо обиды пришла ледяная, ясная ярость.
Я молча развернулась, вышла из квартиры и спустилась на этаж ниже. Достала телефон и набрала Максима.
— Да, Ань, — голос у него был напряжённым. — Слушай, тут такое дело…
— Маме плохо, и ты едешь в аптеку на другой конец города? — спокойно перебила я.
— Откуда ты знаешь? — растерялся он.
— Потому что я стою под дверью нашей квартиры и слушаю, как твоя умирающая мать вместе с твоей сестрой делят мою жилплощадь, жарят рыбу и обсуждают, как выставить меня после развода.
В трубке повисла мёртвая тишина.
— Что ты такое говоришь? Аня, у мамы давление…
— Максим. Либо ты сейчас едешь домой без всяких аптек и сам всё видишь, либо приезжаешь уже к закрытой двери, а завтра мои юристы начинают раздел имущества, где я докажу каждый вложенный рубль. Решай.
Я сбросила вызов. Поднялась обратно. Вставила ключ в замок и резко распахнула дверь.
На кухне мгновенно стало тихо. Я вошла, даже не сняв туфли на каблуках — за это свекровь обычно устраивала мне лекции. Я прошла прямо по свежевымытому ламинату, оставляя следы.
Тамара Васильевна сидела за столом — румяная, бодрая, с куском жареной рыбы на вилке. Надя замерла с чашкой в руке.
— Анечка? — голос свекрови тут же стал слабым и дрожащим. Она театрально схватилась за грудь. — А ты разве не в салоне? Ой, что-то мне нехорошо…
— Заканчивайте спектакль, Тамара Васильевна, — сказала я таким холодным голосом, что, кажется, воздух на кухне стал ледяным. — «Оскар» вам всё равно не вручат.
— Да как ты смеешь так разговаривать с матерью! — взвизгнула Надя, вскочив со стула. — У неё криз!