Третья тарелка

— Ты совсем с ума сошла?! — Антон едва не подскочил со стула. — Собственного брата в новогоднюю ночь на улицу выгонишь?!

— Я тебя не выгоняю. Я объясняю, что у меня на сегодняшний вечер были другие планы. Ты даже не потрудился о них спросить, поэтому теперь я говорю прямо. До мамы всего час на маршрутке. Последний автобус отправляется в половине десятого, ты ещё успеваешь. Если нужно, вызову тебе такси до автовокзала.

Антон смотрел на сестру с таким изумлением, словно перед ним сидела совершенно незнакомая женщина. Потом резко вскочил, схватил с вешалки куртку и едва не сбросил вместе с ней Татьянино пальто.

— Ну и оставайся со своим ремонтником! Мать обо всём узнает!

Входная дверь с грохотом захлопнулась. Ещё некоторое время на лестничной площадке шумно стучали колёсики огромного бордового чемодана. А на полу прихожей остались две небольшие лужицы от растаявшего снега.


Ровно через десять минут позвонила мама. Татьяна ещё даже не успела вернуться за стол.

— Ты вообще понимаешь, что натворила?! — закричала мать так громко, что дочери пришлось отодвинуть телефон от уха. — Антоша сейчас стоит на остановке, мёрзнет в такой праздник! Ты родного брата променяла на какого-то чужого мужика! Разве этому я тебя учила?! Какой позор!

Татьяна молча выслушивала обвинения. Раньше она уже принялась бы оправдываться, извиняться и обещать всё исправить. Но сегодня дождалась, пока мать закончит и переведёт дыхание.

— Мам, а ты вообще знаешь, что уже целый год в моей жизни есть мужчина, рядом с которым я счастлива? Конечно, не знаешь. И знаешь почему? Потому что за двенадцать месяцев ты ни разу не поинтересовалась, как я живу. Ты звонила всего четыре раза. Я специально посчитала. И каждый разговор был исключительно об Антоне: приюти его, дай денег, помоги разобраться, не обижайся на него. Ты постоянно повторяешь, что он родной. А я тогда кто, мама? Я тебе разве не родная дочь?

На противоположном конце линии наступило молчание. Татьяна различала шум телевизора, работавшего на материнской кухне, и мерное тиканье старых настенных часов. Тех самых, которые отставали на пять минут ещё в те времена, когда она сама ходила в школу. Мать не отвечала очень долго. И впервые за всю Татьянину жизнь у неё, похоже, не нашлось ни единого возражения.

— С Новым годом, доченька, — наконец тихо произнесла она и завершила разговор.


Когда Татьяна вышла в прихожую, мокрых следов на полу уже не оказалось. Максим нашёл в ванной тряпку, тщательно вытер паркет и теперь спокойно мыл руки, словно за последние полчаса не произошло ничего необычного.

— Ну как ты? — спросил он, повернувшись к ней.

— Даже не знаю, — искренне призналась Татьяна. — Такое чувство, будто с плеч сняли огромный груз. Но одновременно немного страшно.

— Это естественно. Иначе, наверное, и быть не может.

Они наконец уселись за праздничный стол. Максим положил себе порцию селёдки под шубой, попробовал, неторопливо прожевал и на секунду задумался.

— Между прочим, свёкла совершенно нормальная, — заметил он. — Сварена именно так, как нужно.

Татьяна рассмеялась. Впервые за весь этот беспокойный вечер — легко, искренне, от души.

В маленькой коробочке, перевязанной синей лентой, лежали два железнодорожных билета к морю на первые числа июля. Татьяна долго разглядывала их, совершенно потеряв дар речи. А Максим тем временем открывал то самое игристое вино, которое её брат так пренебрежительно обозвал кислым.

Третью тарелку Татьяна без лишних слов убрала обратно в кухонный шкаф.

Так она и осталась там — совершенно чистой и нетронутой.