Дмитрий стоял рядом — ему разрешили присутствовать. Когда малыша положили Марине на грудь, она посмотрела на мужа и сказала всего одно слово:
— Спасибо.
Он кивнул. Больше слов не требовалось.
Мальчика назвали Матвеем. В больнице Марина провела четыре дня. Дмитрий приезжал каждое утро с термосом бульона и чистыми полотенцами. Друзья присылали цветы и шарики. Наташа привезла комбинезон — совсем крошечный, голубой, с вышитым медвежонком на кармане.
Ни Галина Петровна, ни Оля так и не позвонили.
Прошёл месяц. Матвей рос, набирал вес, смотрел на мир серьёзными серыми глазами — дмитриевскими, как говорила Марина. По ночам он просыпался ровно в три, и Дмитрий вставал первым: менял подгузник, качал сына, чтобы Марина могла поспать хотя бы лишние двадцать минут. Они были уставшими, счастливыми и бесконечно благодарными друг другу.
А потом, одним июньским вечером, в дверь позвонили.
Дмитрий открыл — на пороге стояла Оля. Он не сразу узнал её: она сильно похудела, коротко подстриглась, и в её лице что-то изменилось — будто сквозь прежнее лицо проступило другое, настоящее.
— Можно войти? — тихо спросила она.
— Зачем?
— Мне нужно поговорить с Мариной. Пожалуйста.
Дмитрий долго смотрел на неё. Потом молча отступил в сторону.
Марина сидела на диване, держа Матвея на руках. Увидев сестру, она не вздрогнула — только чуть крепче прижала сына к себе.
— Привет, — сказала Оля.
— Привет.
— Он красивый. Поздравляю.
— Спасибо.
Оля села на самый край кресла. Руки лежали на коленях ладонями вверх, будто она пришла сдаваться.
— Я пришла рассказать тебе кое-что. Мне нужно сказать это, иначе я не смогу дальше жить спокойно.
— Говори.
— Мама… она делала всё это не ради меня. То есть не только ради меня. Она… она сама подталкивала меня.
— К чему?
— К тому, чтобы я тебя ненавидела. Она каждый день говорила: «Посмотри, Марина живёт спокойно и счастливо, а тебе досталось горе. Это несправедливо. Но я рядом, я с тобой». Я верила ей. Мне было плохо, и я верила. А потом…
Оля осеклась. Дмитрий принёс ей стакан воды. Она выпила всё залпом, словно не пила целые сутки.
— А потом я поняла, зачем ей всё это было нужно.
Марина ждала. Матвей уснул, и она аккуратно переложила его в люльку. Затем выпрямилась и посмотрела на сестру.
— Три недели назад мама позвала меня к себе, — продолжила Оля. — Сказала, что хочет переписать квартиру. Полностью на меня. Сказала: «Марина нам больше не дочь. Она предала семью. Ты — моя единственная наследница». Сначала я даже обрадовалась. А потом… потом я нашла у неё в ящике черновики.
— Какие черновики?
— Те самые письма, которые она подбрасывала тебе под дверь. У неё были черновики. Семь штук. В каждом — исправления. Она подбирала слова. Она репетировала. На полях были пометки: «Здесь добавить про долг», «Здесь упомянуть Олю — пусть ей станет жалко». Она строила это, Марина. Как проект. Как план.
Марина побледнела. Дмитрий стоял у входа на кухню, и его лицо стало каменным.
— Она давила на тебя не потому, что переживала за меня, — сказала Оля. — Она давила, потому что хотела, чтобы ты отвернулась первой. Чтобы виноватой оказалась ты. Чтобы у неё появилось моральное право вычеркнуть тебя из наследства — из квартиры, из дачи, из всего.
— Но зачем?
— Я спросила её об этом. Она сказала: «Дмитрий слишком много о себе возомнил. Если квартира достанется Марине, он всем завладеет. А ты — моя послушная девочка. Ты сделаешь так, как я скажу».
Тишина стала полной. Матвей тихо вздохнул во сне — маленький, почти невесомый звук.
— Послушная девочка, — повторила Оля с горькой усмешкой. — Я была инструментом. Моё горе было инструментом. Она взяла самое страшное, что со мной случилось, и сделала из этого рычаг. Против тебя. Против моей родной сестры.
— Оля…
— Подожди. Я ещё не всё сказала. Я отказалась. Сказала ей: «Мне не нужна квартира такой ценой». Знаешь, что она ответила? «Тогда ты такая же предательница, как она. У меня больше нет дочерей».
Оля коротко, горько засмеялась — почти как всхлип.
— Ни одной дочери. За два месяца она потеряла нас обеих. И знаешь, что самое страшное? Ей жалко не нас. Ей жалко, что её план провалился.
Марина поднялась. Подошла к сестре. Опустилась на колени перед креслом и обняла её. Оля обмякла, уткнулась лицом в плечо старшей сестры и заплакала — некрасиво, навзрыд, размазывая слёзы по её футболке.
— Прости меня, — шептала она. — Прости, что я говорила те ужасные слова. Прости, что сказала «мерзко». Мне не было мерзко. Мне было больно, а она каждый день раздувала эту боль, как огонь. Каждый день, Марина. Каждый день.
— Я знаю. Теперь знаю.
Дмитрий вышел на балкон. Ему понадобился воздух. Он стоял, опершись на перила, и смотрел на город — вечерний, тёплый, равнодушный. Внизу дети гоняли мяч. Где-то играла музыка. Обычная жизнь, в которой самые страшные вещи часто происходят за закрытыми дверями.
Когда он вернулся, сёстры сидели рядом. Оля держала на руках проснувшегося Матвея — осторожно, неумело, с таким выражением хрупкой нежности, что у Дмитрия сжалось горло.
— Он тёплый, — сказала Оля. — Такой маленький и тёплый.
— Это точно, — ответила Марина. — Грелка с ножками.
Они засмеялись — обе сразу, одинаковым смехом. Сёстры.
А Галина Петровна в тот вечер сидела в пустой квартире, которую больше некому было завещать. Телефон молчал. Чай остыл на столе. На стене висели фотографии двух девочек — маленьких, улыбающихся, доверчивых. Девочек, которые когда-то верили каждому её слову.
Теперь они больше не верили.
