— Протечка может быть скрытой, между перекрытиями, — уверенно продолжила я. — Мы направим специалистов, но собственница квартиры должна лично присутствовать при осмотре и подписать акт. Срочно подъезжайте по такому-то адресу, она сейчас здесь. Иначе нам придется перекрыть воду по всему дому на неопределенное время.
Девушка заметно растерялась и сказала, что приедет примерно через сорок минут вместе с мужем. Я положила телефон на стол. Самая важная сцена этого затянувшегося спектакля только начиналась.
Свекровь тем временем сидела на кухне и выразительно постукивала ложкой по фарфоровой тарелке. Как только увидела меня, тут же сгорбилась и сделала лицо глубоко несчастного человека.
— Катя, почему каша опять на простой воде? Я же просила покупать мне растительное молоко! От обычной воды у меня тяжесть начинается. И где мои свежие ягоды? Без витаминов я совсем ослабну.
— Ягоды закончились, Зинаида Аркадьевна, — холодно ответила я, садясь напротив. — Придется временно привыкать к обычной еде. Моя зарплата ушла на счета, пока ваш сын продолжает искать себя.
Свекровь надменно поджала губы и уже набрала воздуха, чтобы прочитать мне очередную нравоучительную лекцию, но в этот момент в прихожей раздался громкий и настойчивый звонок. Она сразу насторожилась и вытянула шею. Я спокойно поднялась и пошла открывать.
На пороге стояли молодой парень и та самая девушка, с которой я говорила утром. Оба выглядели взволнованными и раздраженными.
— Мы по поводу протечки, к собственнице квартиры, Зинаиде Аркадьевне, — сразу сказала девушка. — Где ваши специалисты? Нам вообще-то скоро на работу.
Я молча отступила в сторону и жестом пригласила их пройти на кухню. Когда свекровь увидела своих тайных жильцов, ложка выпала у нее из руки и с громким звоном ударилась о плитку. Лицо Зинаиды Аркадьевны мгновенно пошло красными пятнами, а глаза забегали по сторонам.
— Зинаида Аркадьевна, вы же говорили, что уехали за город лечить суставы на все лето! — искренне удивился парень. — А нам звонят из управляющей компании и говорят, будто мы кого-то заливаем. Что происходит?
— Кого заливаете? Ничего не понимаю! — забормотала свекровь, нервно поправляя дорогой халат.
В этот момент она внезапно забыла и про больную спину, и про разрушенные суставы. Резко вскочила со стула, проявив удивительную для «немощной» женщины ловкость, и начала размахивать руками перед ошарашенными гостями.
— Никого вы не заливаете, — громко и четко сказала я, вставая между ними. — Никакой протечки нет. Я просто хотела лично увидеть людей, чьи деньги оплачивают роскошный отдых моей золовки, пока ее хитрая мама живет за мой счет.
Свекровь попыталась вытолкать арендаторов в коридор, хватая их за рукава.
— Уходите немедленно! Эта женщина не в себе! Она все выдумывает! Не слушайте ее, идите домой!
Но квартиранты оказались не такими уж робкими. Девушка поставила руки в боки и строго посмотрела на пожилую аферистку.
— Зинаида Аркадьевна, мы вам за три месяца вперед перевели деньги! — возмущенно сказала она, доставая телефон. — У нас договор есть! Вы сами передали нам ключи и улыбались. Что это за цирк с проверками и какими-то протечками?
Я не стала вмешиваться в их разговор. Просто взяла телефон и набрала Максима. Включила громкую связь, чтобы все присутствующие слышали каждое слово. Муж ответил раздраженно.
— Что тебе опять надо? Я занят, не звони по ерунде!
— Максим, к твоей слабой и больной маме приехали квартиранты. Те самые, которым она сдала свою квартиру почти месяц назад. За очень хорошие деньги.
— Какие еще квартиранты? — голос мужа заметно изменился, в нем сразу исчезла прежняя уверенность. — Катя, что за чушь ты несешь? Я на работе!
— Те самые квартиранты, чьи деньги пошли на путевку для твоей любимой сестры Оксаны. Твоя мама прекрасно себя чувствует. У нее отличная координация, она по кухне носится быстрее молодой спортсменки. Она просто нашла удобный способ жить за мой счет и содержать свою ленивую дочь.
В трубке повисло тяжелое молчание. Свекровь тут же начала хвататься за грудь, шумно дышать и изображать очередной приступ, но я даже не шагнула к ней. Я смотрела на эту дешевую сцену абсолютно спокойно.
— Значит так, — сказала я, глядя прямо в беспокойные глаза Зинаиды Аркадьевны. — Вы собираете свои сумки и уезжаете. Куда хотите. Хоть к арендаторам на коврик, хоть к дочери на курорт. У вас двадцать минут.
— Да как ты смеешь так со мной разговаривать! — завизжала свекровь, окончательно забыв роль больной старушки. — Ты мне в дочери годишься! Наглая хамка! Мой сын тебе этого не простит! Одна останешься, сама еще приползешь просить прощения!
— Ваш сын поедет следом за вами, — жестко ответила я, четко произнося каждое слово. — Можете жить у Оксаны всей своей дружной семьей. А в моей квартире этот наглый спектакль окончен раз и навсегда.
Я сбросила вызов и вежливо попросила квартирантов выйти, извинившись за потраченное время. Они быстро покинули квартиру, явно пытаясь осмыслить увиденное, и уже на лестничной площадке громко перешептывались между собой.
А Зинаида Аркадьевна с невероятной скоростью принялась запихивать свои кофты, банки, таблетки и коробочки в огромные сумки. От ее болезней не осталось и следа. Она металась по комнате, осыпала меня оскорблениями, называла бессердечной, пустой и эгоистичной, но я спокойно стояла в дверях и следила, чтобы она не прихватила ничего моего.
К вечеру квартира наконец опустела. Максим бесконечно звонил, пытался оправдываться, потом срывался на крик, обвинял меня в жестокости и неуважении к пожилым людям. Он требовал пустить его обратно и клялся, что ничего не знал о планах матери. Я не стала слушать эти жалкие попытки выкрутиться. Просто добавила его номер в черный список. А оставшиеся вещи отправила курьером прямо к нему на работу.
Потом я тщательно вымыла полы, открыла окна настежь, впуская в квартиру свежий весенний воздух, и заказала свои любимые роллы. Я сидела на удобном диване и впервые за долгое время наслаждалась тишиной. Никто больше не требовал дорогих мазей, не жаловался на выдуманные болезни и не пытался выгнать меня из моей собственной спальни. Впереди меня ждала спокойная, нормальная жизнь, в которой правила в моем доме устанавливаю только я — и больше никому не позволяю пользоваться моей добротой ради чужой выгоды.