— Я потом поем, пап. Не хочу сейчас.
И снова ушла в комнату.
Я её не остановил.
Просто не смог.
Весь день я будто существовал отдельно от себя. Пытался делать привычные вещи, ходил по дому, что-то поправлял, мыл кружку, смотрел в окно — а в голове снова и снова возникала одна и та же картинка: её рука, край рукава, тонкие линии на коже.
Нина вернулась раньше обычного. Она зашла, не снимая куртки, и сразу посмотрела мне в глаза.
— Ты понял? — тихо спросила она.
Я только кивнул.
Она опустилась на стул и закрыла лицо ладонями.
— Я чувствовала, что с ней что-то не так… но не думала, что всё настолько плохо…
Я хотел сказать что-нибудь утешительное, нужное, правильное. Но не находил слов. Потому что внутри меня была только одна мысль: как мы могли этого не заметить?
Вечером Алёна вышла к ужину. Нина накрыла на стол, как делала всегда, будто обычный порядок мог нас спасти. Чай, хлеб, суп, тарелки — всё как прежде.
Но никто не ел.
— Алён, расскажешь, как у тебя дела? — осторожно начала Нина.
— Нормально, — ответила дочь.
— А учёба? Подруги?
— Всё нормально.
Слишком ровный голос. Слишком пустой.
Я посмотрел на её рукава, закрывавшие запястья до самых ладоней, и понял: если мы опять промолчим, то просто предадим её.
— Алён… можно, ты покажешь руки? — спросил я.
Она замерла.
— Зачем? — тихо сказала она.
— Просто покажи.
Тогда она впервые за вечер подняла на меня глаза. В них не было ни удивления, ни страха. Только бесконечная усталость.
— Вы уже увидели, да? — спросила она.
Нина всхлипнула.
Алёна едва заметно усмехнулась.
— Конечно. Вы ведь всегда всё замечаете. Только не тогда, когда это действительно важно.
Эти слова ударили сильнее, чем если бы она закричала.
— Алён… — начал я, но она не дала договорить.
— Не надо, пап. Пожалуйста. Не делайте вид, что только сейчас начали переживать.
Она встала из-за стола. Нина тоже вскочила.
— Нам не всё равно! — сказала она дрожащим голосом.
— Правда? — резко обернулась Алёна. — Тогда почему вы не видели? Почему не спросили по-настоящему? Почему решили, что всё просто пройдёт?
Её голос задрожал.
— Я не хотела ничего рассказывать. Потому что знала, что будет именно так.
— Как? — шёпотом спросила Нина.
— Слишком поздно.
Она ушла к себе и закрыла дверь.
Я остался стоять посреди кухни, не в силах пошевелиться. За всю жизнь я привык к тому, что на железной дороге нельзя медлить. Там каждая секунда может стоить слишком дорого. Я привык думать, что умею действовать вовремя.
Но здесь я опоздал.
Этой ночью я не спал. Сидел на кухне, смотрел в тёмное окно и всё время слышал внутри одно слово: «Поздно».
Под утро я подошёл к двери её комнаты. Сначала просто стоял рядом, прислонившись лбом к холодной поверхности. Я не знал, что сказать. Впервые за долгие годы не знал.
Потом всё же постучал.
Тишина.
Постучал ещё раз.
Ничего.
Я осторожно открыл дверь.
Алёна не спала. Она лежала на кровати и смотрела в потолок.
Я вошёл, сел на край кровати и долго молчал. Потом сказал самое простое, на что был способен:
— Я не всё понимаю. Но я хочу понять.
Она не ответила.
— И я очень боюсь за тебя, — добавил я.
Это была правда.
Самая честная, какая только могла быть.
Алёна закрыла глаза. И вдруг по её щеке медленно покатилась слеза. Она не вытерла её. Словно сил не осталось даже на это.
Я сидел неподвижно, боясь разрушить этот момент.
Наконец она прошептала:
— Я устала, пап.
— От чего? — тихо спросил я.
Она усмехнулась без радости.
— От всего.
Я не стал торопить её. Просто ждал.
Через некоторое время она заговорила снова:
— Там всё не так, как вы думаете.
— Где? — спросил я.
— В университете. В общежитии. Среди людей… — Она помолчала. — Там каждый сам за себя. Если тебе тяжело, это никого не волнует. Если ты слабый — тебя просто стирают. Как будто тебя нет.
Я слушал и чувствовал, как во мне нарастает беспомощность.
— Тебя кто-то обижает? — осторожно спросил я.
Она покачала головой.
— Нет. Не в этом смысле. Просто… никто не замечает. Ты вроде рядом, среди всех, а внутри — пустое место. И чем дальше, тем сильнее кажется, что ты никому не нужен.
Я вспомнил её школьные годы — друзей, бесконечные разговоры, шум, смех. И не мог совместить ту живую девочку с этой тихой, истощённой девушкой у окна.
— Я думала, что привыкну, — сказала Алёна. — Старалась. Училась. Пыталась общаться. Делала всё, как надо. Но всё время чувствовала себя лишней. Словно со мной что-то не так.
Она отвернулась.
— А потом в какой-то момент внутри стало слишком много всего. И слишком пусто одновременно.
Я сжал руки так сильно, что побелели пальцы.
— Ты могла бы сказать нам.
Она посмотрела прямо на меня.
— А вы бы поняли?
Я хотел ответить сразу. Хотел сказать: конечно, поняли бы.
Но не смог.
Потому что в ту секунду сам уже не был в этом уверен.
Алёна увидела моё молчание и тихо кивнула.
— Вот именно.