Что можно сказать человеку, которого сама выгнала вместе с его собакой? Нелли не знала. Она набирала номер три раза. Дважды сбрасывала. На третий палец будто сам нажал вызов.
Гудки. Первый. Второй. Третий. На четвёртом она уже хотела сбросить, но в трубке щёлкнуло. И прежде чем услышать голос, она услышала другое.
Лай. Короткий, звонкий. Тузик умел лаять по-разному: на чужих — глухо, когда просил есть — жалобно, на своих — радостно. Этот лай был радостным.
Шорох. Лай стал дальше.
– Алло.
Голос Гриши. Спокойный. Без злости. Без надежды.
– Это я, – сказала Нелли. Её собственный голос прозвучал хрипло, будто она целый месяц почти ни с кем не разговаривала.
Пауза. Где-то у него скрипнула дверь.
– Слышу, – ответил Гриша. Не «рад слышать». Не «зачем звонишь». Просто: «слышу».
Нелли стояла у окна и крепко прижимала телефон к уху. Ладонь стала влажной. За стеклом дети играли в мяч, и каждый удар отдавался у неё где-то под рёбрами.
– Как вы? – спросила она и сама вздрогнула от этого «вы».
– Нормально. Комнату снял у Сергеича, за магазином. Он с животными разрешает.
Пауза.
– Тузик привык.
Привык. Всего два слова, а у Нелли сдавило горло. Без неё. Они оба привыкли без неё.
– Гриш… – Голос сорвался. Она сглотнула, но ком не исчез. – Вернись. Пожалуйста.
Молчание. Длинное, такое же, как её вечера в идеально чистой кухне. Потом в трубке снова послышалось цоканье: Тузик ходил по комнате, видимо, искал хозяина.
– Ты сама сказала: забери свою собаку, – медленно произнёс Гриша.
– Знаю.
– И что теперь?
– Я была неправа.
Он выдохнул. Тяжело, глубоко, так, будто целый месяц не мог вдохнуть полной грудью. Не обрадовался. Не упрекнул.
– Приезжай. Посмотришь, как мы устроились.
Не «я ждал». Не «возвращайся». Просто: приезжай. И Нелли очень ясно услышала эту разницу. Поняла: именно такого слова она и заслужила.
Комната за продуктовым пахла собакой.
Не грязью. Не запустением. А тёплой шерстью, сухим кормом и чем-то живым, из-за чего стены переставали казаться голыми стенами. Нелли вдохнула на пороге и замерла. Месяц назад она бы поморщилась от такого запаха. Теперь вдохнула ещё глубже.
У входа стояла миска. Та самая, металлическая, со сколом на краю. Месяц назад Гриша завернул её в полотенце с вишнями и унёс. Теперь она была здесь, возле двери. Первая вещь, которую замечаешь, входя в комнату.
Стены были жёлтоватые, обои местами отходили. На подоконнике стоял стакан воды и лежала старая газета. Гриша жил здесь без жалоб и без показной обиды. Просто жил.
Тузик подошёл сам. Не кинулся, не завизжал. Просто подошёл спокойно, будто Нелли отсутствовала всего пару минут. Ткнулся носом в её ладонь — мокрым, прохладным, шершавым — и замер.
Нелли вспомнила, как все семь лет после такого касания вытирала руку салфеткой. Каждый раз.
Сейчас она не вытерла.
Её ладонь легла псу между ушами. Тузик прикрыл глаза. И что-то внутри Нелли, натянутое все эти тридцать дней, вдруг оборвалось.
Гриша стоял у окна в том самом свитере. Сером, вытянутом, с катышками. Месяц назад Нелли хотелось кричать, глядя на него. А теперь она смотрела и никак не могла понять, что именно её тогда так злило.
– Скучал? – тихо спросила она, кивнув на пса.
– Первую неделю спал у входа. Потом перестал.
Перестал. Это оказалось больнее, чем если бы он скулил до сих пор. Потому что «перестал» значит «смирился». А собачье смирение похоже на упрёк, который вроде бы никому не адресован, но от него всё равно некуда спрятаться.
Нелли опустилась на пол. Колени коснулись холодного линолеума. Тузик сразу положил голову ей на ногу — тяжело, доверчиво. Так кладут подбородок на человека, которому верят больше, чем он, возможно, заслуживает.
– Я приехала не только за тобой, – сказала она, гладя рыжий затылок. – За вами. За обоими.
Гриша ничего не ответил. Только присел рядом. Свитер натянулся на коленях. И они втроём сидели на полу в съёмной комнате, где пахло шерстью, кормом и тем, чему Нелли раньше не знала названия.
Теперь знала. Это была жизнь, которую не нужно оттирать хлоркой.
В квартире Нелли всё ещё стояла ваза. Хризантемы за месяц высохли, лепестки потемнели, вода стала мутной. Их было некому выбросить.
А у порога съёмной комнаты стояла металлическая миска со сколом. Полная.
Потом Нелли рассказывала подруге, что вернула Гришу с Тузиком из-за мужа.
Это было неправдой.
Она вернула их из-за цоканья. Того самого, которое слышалось ей по ночам. Из-за мокрого носа в ладони. Из-за миски, завёрнутой в полотенце с вишенками. Из-за пса, который целую неделю ждал у двери.
А потом перестал.
И ещё из-за человека в растянутом свитере, который молча ушёл и за весь месяц ни разу не позвонил первым.