Дети молчали. Тогда я решил добавить ещё кое-что:
— И запомните: если кому-то захочется приехать одному, без всей нашей большой компании, приезжайте хоть завтра. Хоть посреди недели, в среду. Я ведь не от вас устал. Я устал от необходимости каждый раз одновременно быть поваром, истопником и мойщиком посуды.
Из приоткрытого автомобильного окна выглянул Данилка:
— Дедушка, а куда мы бассейн поставим?
Я растерялся и не смог подобрать слов. За меня ответила Леся:
— Дома поставим, солнышко. На нашем балконе.
Она вернулась в автомобиль и захлопнула дверцу чуть резче, чем следовало. Весь разговор через забор занял около сорока минут. После этого обе машины развернулись и отправились обратно.
На этот раз, проезжая поворот, никто не подал привычного сигнала.
Я ещё долго неподвижно стоял возле закрытой калитки. Потом медленно вернулся во двор и впервые за двадцать лет сел на скамейку посреди субботнего дня. Никакого облегчения или счастья я тогда не почувствовал. Только стыд и страшную усталость, словно опять провёл целый день у раскалённого мангала.
Ощущение свободы пришло гораздо позже.
Первый месяц прошёл под знаком взаимных обид.
Леся не звонила целых три недели. Я дважды набирал её номер, но оба раза сбрасывал вызов ещё до первого гудка. Кум Степан однажды сам позвонил и с обидой бросил в трубку:
— Значит, мы все двадцать лет у тебя на шее сидели, да, Вовчик?
И сразу отключился.
Но спустя неделю он неожиданно появился у моей калитки. Приехал один, без Лидии, прихватив пакет ранних яблок. Не говоря ни слова, прошёл в сарай, взял отвёртку и принялся поправлять петлю на калитке. Та уже несколько лет заметно провисала, но никто, кроме меня, не обращал на это внимания. Закончив работу, Степан сел рядом со мной на скамейку.
— Прости меня за тот телефонный разговор. Лидка тоже переживает. Мать ей всё рассказала.
— Что именно рассказала?
— Как ты ей четыре раза чай приносил, а сам за целый день даже присесть не успел.
В июле мы впервые собрались по новым правилам.
В среду мне позвонил Виталий. Разговаривал необычайно осторожно, будто не к родному отцу на дачу собирался, а договаривался о важном собеседовании. Спрашивал, удобно ли мне будет принять всех во вторую субботу месяца, не помешают ли они моим планам, что лучше привезти с собой.
Я ответил коротко:
— Мясо привози. И руки свои не забудь.
В тот день мой сорокашестилетний сын впервые самостоятельно встал к мангалу, который я столько лет считал исключительно своей территорией. Мясо нарезал слишком мелкими кусочками, угли раздул так, что дым поднимался густым столбом, и при каждом всполохе пламени бросался заливать его водой. Я сидел метрах в трёх и изо всех сил прикусывал язык, чтобы не начать командовать. Ещё немного — и действительно прокусил бы.
Шашлык получился суховатым по краям. Однако съели всё до последнего кусочка. А Матвей даже объявил, что у папы вышло вкуснее, чем у дедушки. Разумеется, привирал. Но я не стал с ним спорить.
Уборкой в этот раз занимались все сообща. Злата и Данилка переносили тарелки по одной, с такой осторожностью, словно держали бесценный хрусталь. Игорь вычистил мангал от золы. Леся мыла посуду, Оксана вытирала, Виталий собирал и выносил мусорные пакеты.
Я стоял посреди двора и совершенно не представлял, чем занять собственные руки.
Через сорок минут всё было закончено.
Всего сорок минут!
А ведь последние двадцать лет на ту же самую работу у меня уходило по полтора дня.
Но самое удивительное произошло немного позже. Этого я никак не ожидал.
В конце июля, в самый обычный четверг, возле калитки неожиданно остановилась машина Леси. Она приехала без предупреждения. Одна, без Игоря и Данилки, с небольшой корзиной спелых абрикосов.
Мы устроились на крыльце. Я заварил чай с душистой мятой, которую ещё Галя когда-то посадила возле колодца. Леся рассказывала о работе, делилась новостями о Данилке, который теперь мечтал записаться в бассейн и научиться плавать. А потом неожиданно спросила, как мы с её мамой познакомились.
Я начал вспоминать нашу молодость. Дочь внимательно слушала, задумчиво вертя между пальцами абрикосовую косточку.
— Папа, а ты когда-нибудь задумывался, что мы с тобой за все эти двадцать лет ни разу не сидели вот так? Просто вдвоём. Чтобы хотя бы десять минут спокойно поговорить.
— Задумывался, доченька.
— Я ведь всё время то на кухне крутилась, то за Данилкой присматривала, то уже домой собиралась.
— А я всё возле мангала стоял, — тихо добавил я.
С тех пор Леся наведывается ко мне почти каждую неделю. Иногда остаётся на полдня, иногда приезжает всего на час.
Не ради шашлыков, не ради бани и не ради шумного застолья.
Просто чтобы посидеть рядом с отцом.
Замок на калитке висит до сих пор. Правда, теперь ключи от него есть и у Виталия, и у Леси. Я сам снял два ключа со своей связки ещё в июле, продел в них по шнурку и лично вручил каждому.
Потому что дело с самого начала было вовсе не в замке. Проблема заключалась в другом: за двадцать лет никто ни разу не поинтересовался, действительно ли я хочу принимать гостей именно в эту субботу. А самое обидное — я ведь сам приучил родных к тому, что спрашивать меня не нужно.
Виталий до сих пор считает, что можно было обойтись обычным разговором, не устраивая историю с запертой калиткой.
Возможно, сын прав.
Только ведь я пытался говорить. Не меньше пяти раз поднимал эту тему. И всякий раз слышал в ответ одну и ту же удивлённую фразу:
— Пап, ну ты чего?
Человек, который двадцать лет подряд на любое предложение помощи отвечает «я сам», однажды обнаруживает, что помощь ему перестали даже предлагать. И дело совсем не в том, что близкие люди чёрствые или неблагодарные.
Они просто привыкли.
Теперь по свободным субботам я по-прежнему просыпаюсь в шесть утра. Многолетнюю привычку так просто не изменить. Варю себе кофе в турке, выношу чашку на крыльцо и устраиваюсь поудобнее.
Сижу, никуда не тороплюсь и слушаю утренние звуки.
Оказывается, в сосновом бору за нашим забором живёт иволга. Когда-то Галя рассказывала, что каждое лето слышит её красивое пение. А я тогда лишь отмахивался, не верил, что она действительно различает какую-то особенную птицу среди остальных.
Двадцать лет эта иволга пела совсем рядом.
А я всё это время стоял возле мангала и ничего не слышал.
