Наташа относилась к тем людям, о которых обычно говорят: с ней никогда не бывает скучно. Шумная, улыбчивая, лёгкая на подъём, она умела одним взглядом и парой фраз склонить человека к тому, на что он ещё несколько минут назад ни за что бы не согласился.
Мой муж Артём с детства её боготворил. Они росли без отца, мать пропадала на работе в две смены, и всё то время, пока её не было рядом, именно Наташа была для него опорой: старшая на четыре года, всегда рядом, всегда где-то поблизости. Для него она была не просто сестрой — она была частью детства, дворов, тайных разговоров, общих воспоминаний.
Я это понимала. Правда понимала.
Наташа стала приезжать к нам уже в первое лето после свадьбы. Из Воронежа, где она жила с мужем и детьми. Тогда всё выглядело вполне естественно: мы только поженились, квартира пусть и небольшая, но своя, сестра мужа хочет навестить родню, а заодно показать детям Москву.
Первые несколько лет я даже ждала её приездов с радостью. Наташа смеялась так заразительно, что хотелось смеяться вместе с ней, даже если ты не совсем понял шутку. Её дети — Паша и Стеша — тогда были ещё совсем маленькие, непоседливые, шумные, и их беготня по квартире казалась мне чем-то домашним, живым и тёплым.
Мы могли сидеть с Наташей на кухне почти до рассвета, пить чай с вафлями, говорить обо всём подряд, и мне казалось: вот оно, настоящее семейное лето.
А потом всё понемногу стало меняться. Не сразу, не резко, не за один день. Скорее так, как незаметно меняется вкус воды, если слишком долго не менять фильтр.
На четвёртое лето я впервые поймала себя на том, что ежедневно убираю за Наташей и её детьми. Не потому, что мне доставляло удовольствие постоянно наводить порядок. Просто если этого не делала я, этого не делал никто.
Грязная посуда спокойно могла простоять до самого вечера, влажные полотенца оказывались на диване, детские вещи расползались по комнатам так, будто жили отдельной жизнью. На третий день после их приезда я заглянула в холодильник и увидела там одно яйцо, половину пачки масла и банку горчицы.
Пятеро человек. Три дня. И вот всё, что осталось.
Артём ничего не замечал. Наташа тоже. Или очень убедительно делала вид, что не замечает.
На пятое лето до меня дошло, что я каждый день готовлю на пятерых — утром, днём и вечером. Наташа иногда помогала. Один раз. Иногда два за неделю. Всё остальное время она «ещё не отошла после дороги», «чуть-чуть полежит», «сейчас поднимется».
Артём по утрам уходил на работу. Он был мастером смены на заводе, где выпускали упаковку, смены у него были длинные, домой он возвращался ближе к восьми вечера. Я тоже работала — специалистом в торговой сети, с обычным полным рабочим днём. Но каждый июль брала отпуск. Каждый год. Потому что как иначе? Дети, еда, уборка, дом.
— Артём, может, сегодня Наташа сама что-нибудь приготовит? — спросила я однажды вечером, когда он пришёл домой и увидел уже накрытый стол.
Он посмотрел на меня с таким мягким недоумением, будто я сказала что-то нелепое, но он не хотел меня обижать.
— Она же в отпуске, — просто ответил он. — Отдыхает.
— А я?
Повисла пауза.
— Ну ты же дома.
«Ну ты же дома».
Эта фраза потом ещё долго звучала у меня в голове. Не громко, не резко, но постоянно — как заноза, маленькая и острая.
К десятому году всё окончательно превратилось в семейный ритуал.
Наташа звонила в мае, чаще всего где-то в середине месяца. Голос у неё был лёгкий, будто она спрашивает что-то между прочим:
— Ну что, мы в июле, как всегда? Я уже детям сказала.
Она не спрашивала. Она сообщала.
Я научилась автоматически отвечать: «Конечно». Со временем это слово стало для меня почти рефлексом. Условным движением, как моргание.
И каждый год, положив трубку, я ещё какое-то время сидела молча и смотрела в одну точку. Не от ярости — нет. Скорее от того странного состояния, когда прекрасно понимаешь, что надо что-то сказать, но не знаешь как, и из-за этого начинаешь делать вид, что всё нормально. Вечер за вечером. Год за годом.
Я заранее составляла списки продуктов — примерно за две недели. Считала: пятеро человек, три приёма пищи в день, целый месяц. Молоко, яйца, крупы, мясо. Овощи выгоднее брать на рынке — там и дешевле, и свежее. Детям нужно сладкое: Паша любил печенье с шоколадной крошкой, Стеша больше всего ела зефир.
Я всё это помнила. Не потому, что кто-то специально просил меня запоминать. Просто так работает голова человека, на котором держится весь быт: она хранит чужие привычки и вкусы лучше, чем сами эти люди.
Наташа почти никогда ничего не привозила. Один раз, кажется на седьмое лето, она привезла коробку конфет и пакет сока. Поставила на стол с таким видом, будто совершила большой вклад в общее хозяйство.
Артём сказал:
— О, отлично, — и сразу взял конфету.
Я налила сок в стакан и промолчала.
Самое странное во всей этой истории было в том, что я не злилась. Я просто уставала. Тихо, постепенно, незаметно, как садится батарейка: не вспышкой, а медленным исчезновением заряда.