Младенец плакал уже шестой час, когда Доминик Моретти наконец потерял самообладание.
— Прекратите это.
Он даже не стал повышать голос. В этом не было нужды.
Его фраза прошла по «Беллавите» тонко и опасно, как острое лезвие по дорогому шёлку. Тихо — но так, что гости роскошного чикагского ресторана будто разом забыли, как дышать.
Мужчина в костюме цвета мокрого графита сидел в самой просторной угловой кабинке, освещённой мягким золотистым светом латунного бра. Его челюсть была сжата до боли, а на виске нервно билась вена.
Рядом стояли четверо телохранителей — крупные мужчины в тёмных пальто, с лицами людей, которые способны переломать человеку кости и при этом не испачкать манжеты. Один из них держал дорогую люльку с такой осторожностью, будто в руках у него была не детская переноска, а взведённое взрывное устройство.
А внутри надрывался новорождённый.
Это был не обычный каприз. Не жалобное хныканье.
Он кричал.
Пронзительно, захлёбываясь, отчаянно. Этот звук разрезал приглушённый джаз, заставлял звенеть бокалы, а женщина у окна прижала салфетку к губам, словно её вот-вот вырвет.
— Я плачу людям за то, чтобы они устраняли проблемы, — произнёс Доминик.
Каждое слово звучало холоднее дождевых струй, сползавших по огромным окнам.
— Устраните эту.
Один из охранников растерянно постучал двумя пальцами по краю люльки, будто боялся прикоснуться к музейной реликвии. Второй смотрел на младенца с раздражением и беспомощностью человека, привыкшего запугивать взрослых, но совершенно не понимающего, что делать с ребёнком.
Третий уже успел сбегать на кухню и вернуться со стаканом холодного молока, потому что кто-то в панике крикнул: «Принесите молока!» — и никто из них не сообразил, что новорождённому оно ничем не поможет.
У входа на кухню метался управляющий ресторана, мистер Халперн. Он был бледен, а белая рубашка под жилетом промокла от пота.
Он шептал сотрудникам:
— Все назад. Смотреть в пол. Не встречаться с ним взглядом. Не говорить ни слова.
Софи Лейн слышала всё.
Слышала дрожь в голосе управляющего. Слышала звон столовых приборов, когда Доминик ударил кулаком по столу. Слышала дождь за окнами. Слышала, как маленький мальчик в люльке захлёбывается криком, пытается поймать воздух — и снова срывается на плач.
А потом все звуки исчезли.
Остался только этот плач.
Он пробил насквозь четыре года тишины, застывшей у неё внутри.
Четыре года с той стерильной палаты. Четыре года с писка мониторов возле детской кроватки. Четыре года с того дня, когда она держала крошечного Лео у груди и шептала молитвы его сердцу, родившемуся слишком слабым, чтобы бороться.
Она убрала из дома детские пледы. Отдала коляску. Оставила медицинский колледж, потому что один запах антисептика заставлял её ноги подкашиваться.
Она стала официанткой — потому что носить тарелки не требует чудес.
Улыбайся. Разливай вино. Подавай пасту. Убирай со столов. Возвращайся домой в пустую квартиру.
Но этот плач был не от голода.
И не из-за подгузника.
Это была боль. Перевозбуждение. Газы в крошечном животе, который ещё не умеет справляться с таким напряжением. Паника, которая только разгоняет новую панику.
Софи опустила поднос.
Мистер Халперн тут же вцепился в её руку так сильно, что его пальцы впились в рукав чёрной униформы.
— Даже не вздумай, — прошипел он. — Софи, не смей. Это Доминик Моретти.
— Я знаю, кто он.
— Тогда притворись, что его здесь нет. Сегодня нас не существует.
В дальнем углу зала ребёнок снова захлебнулся плачем. Его лицо стало пугающе багровым, почти фиолетовым, крошечные кулачки судорожно сжались у щёк.
Софи посмотрела на руку управляющего.
Потом — на младенца.
— Ему плохо, — сказала она негромко.
— Это не наша проблема.
— Теперь уже наша.
Она сняла руку Халперна со своего плеча и пошла вперёд.
От стойки до угловой кабинки было всего несколько метров. Но ей казалось, будто она ступает по тонкому льду, который может треснуть в любую секунду.
Все гости замерли и следили за ней. Персонал упорно смотрел в сторону. Телохранители выстроились перед ней плотной стеной ещё до того, как она успела приблизиться.
— Дальше не надо, милая, — сказал один из них.
У него был шрам над левой бровью и низкий, прокуренный голос. Его рука уже скользнула под пальто.
Софи остановилась и медленно подняла ладони, чтобы никто не сделал резкого движения первым.
— Я не собираюсь делать ничего глупого, — спокойно сказала она. — Просто разрешите мне взглянуть на ребёнка.
Охранник со шрамом коротко усмехнулся, но в этом смешке не было веселья.
— Девочка, ты хоть понимаешь, к кому подошла?
— Понимаю. И ещё понимаю, что у ребёнка сейчас может сбиться дыхание.
За столом повисла тишина.
Даже джаз будто провалился куда-то под половицы.
Доминик Моретти поднял на неё глаза.
Вблизи он выглядел хуже, чем со стороны. Не страшнее — именно хуже.