«Игорь, почему ты молчишь?! Скажи ей наконец! У нас дети, нам нужна эта квартира!» — кричала невестка в кабинете нотариуса. «Мы уже шкаф в большую комнату заказали!»

Я стояла у плиты и помешивала воскресный борщ, когда на кухонном столе вдруг завибрировал телефон. Номер был незнакомый, городской.

— Лидия Сергеевна? Добрый день. Вас беспокоят из нотариальной конторы Савельева. Вам необходимо явиться к нам в ближайшее время для ознакомления с заявлением о выделении доли в вашей квартире.

Половник едва не выскользнул у меня из рук.

— В какой еще квартире? — переспросила я, чувствуя, как по спине прошел холод. — У меня одна квартира. Я живу в ней тридцать лет. И владелица здесь только я!

— В документах указана другая информация, — сухо произнес женский голос. — Появились новые обстоятельства. Ждем вас завтра к десяти утра.

Я медленно опустилась на табурет. Эту двухкомнатную квартиру на набережной мы с моим покойным мужем Виктором получили еще в девяностые. После его смерти, пять лет назад, я оформила всё на себя. Тогда Игорь сам уговаривал меня: «Мам, не переживай, живи спокойно. Мне ничего не нужно, у нас с Алёной своя ипотека».

Сын. Эта мысль будто обожгла изнутри. Я сразу набрала Игоря.

— Игорёк, мне звонили из нотариальной конторы… Говорят, кто-то претендует на мою квартиру. Ты не понимаешь, что это за история?

В трубке повисла тяжелая, неприятная тишина. А потом я услышала голос Алёны, моей невестки. Она явно стояла рядом и сказала громко, так, чтобы я точно услышала:

— Скажи ей уже правду, Игорь. Хватит скрывать. Мы имеем право на эти метры не меньше, чем она.

— Мам… — голос сына был напряженным. — Мы завтра тоже туда приедем. Там и поговорим. Оказалось, отец перед смертью оформил один документ… О котором ты почему-то «забыла».

Я слушала короткие гудки и не могла поверить, что это происходит со мной. Какой документ? Виктор любил меня, мы прожили вместе душа в душу. Или все эти тридцать лет рядом со мной был человек, которого я совсем не знала?

Весь вечер я разбирала старые папки с бумагами. Руки дрожали так, что листы выпадали из пальцев. И только ближе к трем часам ночи, на самом дне коробки, за свидетельством о браке, я обнаружила пожелтевший конверт, которого раньше никогда не видела. Внутри лежала записка, написанная широким почерком Виктора: «Лида, прости меня. Я не смог поступить иначе. Когда узнаешь правду — не вини сына, он просто защищает своё…»

У дверей нотариальной конторы я стояла уже в половине десятого. Ноги были словно ватные, а записка мужа в сумке казалась раскаленным камнем. В голове крутилась одна мысль: «Виктор, за что? Что ты мог скрывать от меня столько лет?»

Игорь и Алёна подъехали ровно к десяти. Сын не смотрел мне в глаза, нервно поправлял воротник куртки. Зато Алёна шла уверенно, с поднятой головой, крепко прижимая к себе толстую кожаную папку. Она выглядела не как родственница, а как хищница, которая уже почувствовала добычу.

— Здравствуй, мама, — тихо сказал Игорь.

— Здравствуй, сынок. Может, объяснишь, что происходит? — я старалась говорить спокойно, но голос всё равно предательски дрожал.

— Лидия Сергеевна, давайте без лишних сцен, — сразу вмешалась Алёна, чуть отодвинув Игоря плечом. — Мы пришли по делу. Ваша квартира изначально принадлежала не только Виктору Михайловичу. Вы ведь помните его тётю из Самары? Ту, которая оставила ему наследство еще до вашей свадьбы?

Я застыла. Тётю я помнила плохо — она умерла примерно за месяц до нашей свадьбы. Виктор всегда говорил, что те деньги пошли на первый взнос, на нашу общую квартиру.

Нас пригласили в кабинет. Нотариус, строгий мужчина в очках, разложил на столе документы.

— Итак, — начал он, — у нас имеется заявление от Игоря Викторовича о выделении обязательной доли. Основанием стали вновь открывшиеся обстоятельства, а именно дарственная с отложенным правом, оформленная вашим покойным супругом за полгода до смерти.

— Какая еще дарственная? — почти выкрикнула я. — Он не мог ничего дарить! Квартира была нашей совместной собственностью!

— Вот тут вы ошибаетесь, — с победной улыбкой сказала Алёна и положила на стол копию старого документа. — Виктор Михайлович выделил свою часть еще десять лет назад. Он воспользовался тем, что часть денег была добрачной, наследственной. А потом подарил свою долю Игорю. Но с условием: вступить в права сын может либо после смерти отца, либо… если вы решите продать дачу.

Я почувствовала, как всё внутри провалилось. В прошлом месяце я действительно сказала, что сил ездить на старую дачу уже нет, и, возможно, стоит её продать, чтобы помочь Игорю закрыть часть ипотеки. Я ведь хотела сделать добро.

— Значит, — я посмотрела сыну прямо в глаза, — вы всё это провернули за моей спиной? Пока я сидела возле отца в больнице, пока не спала ночами, вы занимались дарственными?

Игорь наконец поднял взгляд. Но раскаяния в нем не было. Только обида, жесткая и неприятная.

— Мам, а ты о нас подумала? Мы вчетвером ютимся в однокомнатной квартире! А у тебя две комнаты и еще дача. Алёна права. Отец хотел, чтобы у меня была защита. Он знал, что ты потом начнешь всё раздавать кому попало.