Костя произнёс это не повышая голоса, почти ровно — либо кошка, либо я. Лида молча кивнула и вышла. А глубокой ночью он увидел возле входной двери два собранных пакета и синюю переноску.
Костя бросил ключи на тумбу так резко, что Лида вздрогнула у плиты.
На кухонном столе, прямо на доске, присыпанной остатками муки, сидела Шуня. Серая кошка с белым пятнышком на груди спокойно вылизывала лапу и будто совсем не замечала вернувшегося хозяина.
– Снова на столе, – сквозь зубы сказал он, даже не сняв ботинки.
Лида ничего не ответила. Она сняла кошку со стола, на мгновение прижала к себе и опустила на пол. Шуня сразу же ловко прыгнула на подоконник и уставилась в ночную темноту за стеклом.
В кухне пахло жареной рыбой и чуть пригоревшим маслом. Костя снял куртку, кинул её на спинку стула и сел, так и не разувшись. Лида заметила грязные следы на линолеуме, но промолчала. Она уже три года всё замечала и всё равно молчала.
– Завтра же избавься от кошки.
Голос был ровный. Без крика. Без угрозливой интонации.
Лида вытерла руки о фартук. На ткани остались белые следы муки, похожие на маленькие детские ладошки.
– Куда? – тихо спросила она.
– Куда угодно. К матери отвези. В приют сдай. Объявление размести. Мне без разницы.
Шуня, сидевшая на подоконнике, повернула голову. Не к Косте. К Лиде. И Лида первой отвела глаза.
Ужин прошёл в тишине. Костя ел рыбу, лениво ковырял рис вилкой и листал телефон. Лида отодвинула тарелку после третьего кусочка. В горле будто что-то застряло, она запила водой, но легче не стало.
Шуня сидела возле своей миски в углу кухни. Миска была пустой. Лида забыла насыпать корм, потому что жарила рыбу, потому что Костя любил рыбу именно по четвергам, потому что четверг означал совещание, а после совещаний он почти всегда возвращался домой раздражённым.
Она поднялась, достала пакет с кормом. Сухие гранулы застучали по керамике, и Костя тут же поднял голову.
– Я не шучу, Лид.
– Я слышу.
– Я три года это терплю. Шерсть на пиджаке. Шерсть в супе. На подушке. Эта лежанка в коридоре, о которую я каждое утро спотыкаюсь.
Лида не сказала ни слова. Она смотрела, как Шуня ест. Маленькая серая голова мерно опускалась к миске, корм тихо хрустел, и этот звук казался ей самым спокойным и родным во всей квартире.
А потом Костя произнёс то, чего произносить было нельзя.
– Или кошка, или я.
Лида поставила пакет с кормом обратно на полку. Осторожно. Закрыла застёжку до тихого щелчка. Потом повернулась к мужу и впервые за весь вечер посмотрела ему прямо в глаза.
– Хорошо, – сказала она. – Я тебя поняла.
И вышла из кухни.
Костя не сразу осознал, что именно она поняла.
Он допил чай, проверил рабочую почту, посмотрел половину серии какого-то фильма почти без звука. В спальне Лида лежала на своей стороне кровати, отвернувшись к стене. Шуня свернулась клубком у её ног.
– Выключи свет, – бросил он.
Лида не ответила.
Он сам щёлкнул выключателем. Лёг. Натянул одеяло почти до подбородка, и вдруг ему показалось, что ткань пахнет чем-то чужим, кошачьим. Он зажмурился.
Но сон не приходил.
На стене тикали часы. Сухо, тонко, будто кто-то отсчитывал секунды и аккуратно складывал их одну на другую. Шуня мурлыкала возле Лидиных ног, и этот звук так плотно заполнял темноту, что Костя слышал его даже через подушку.
Он перевернулся на спину. Потолок казался серым из-за света фонаря за окном.
Три года назад Лида принесла этого котёнка с улицы. Мокрую, грязную, с испачканной мордочкой и надорванным ухом. Тогда Костя сказал: только не на диван. Через неделю добавил: только не в спальню. Через месяц уже требовал: только не на стол. И каждый раз Лида кивала, но поступала так, как считала нужным.
Он раздражался. На шерсть. На миску посреди прохода. На запах корма по утрам. На то, каким мягким голосом Лида разговаривала с кошкой — так с ним она давно уже не говорила.
Может, именно в этом всё и было.
Костя поднялся около двух ночи. Ступни коснулись холодного ламината, и он невольно поморщился. Тапки стояли не там, где обычно. Шуня часто утаскивала один под кровать, и по утрам ему приходилось лезть за ним, ругаясь себе под нос.
Но теперь обе тапочки стояли у кровати.
Костя вышел в коридор и включил свет. От яркости он прищурился.
Возле входной двери стояла переноска. Синяя, с решётчатой дверцей. Лида купила её ещё три года назад, но так ни разу толком и не использовала: Шуня панически боялась закрытого пространства и скребла пластик когтями так отчаянно, что слушать это было невозможно.
Рядом с переноской стоял пакет. Корм. Запасная миска. Игрушка на верёвочке с облезлым перышком. И маленький пакетик лакомства, которое Лида покупала по субботам.
Костя опустился на корточки. Дотронулся до ручки переноски. Пластик был гладким и холодным. Внутри пахло тем самым кошачьим запахом, от которого он морщился все эти три года.
А у стены стоял ещё один пакет.