Чемодан для поездки стоял в углу спальни. Я уже несколько дней перекладывала одежду с места на место: то складывала вещи внутрь, то снова вытаскивала, будто сама до конца не верила, состоится ли наш отпуск.
Саша сидел на диване, уткнувшись в телефон, молчаливый и напряжённый, как всегда в такие моменты. Я смотрела на него и чувствовала, как во мне медленно поднимается раздражение.
— Саша, я говорю тебе сразу, — произнесла я, стараясь удержать голос ровным. — Если перед поездкой твоя мама снова попадёт в больницу, мы с дочкой уедем без тебя.
Он оторвался от телефона и посмотрел на меня так, будто я сказала что-то ужасное и непозволительное.
— Ты хоть слышишь себя? — голос у него стал глухим. — Это моя мать. Ей плохо, а ты думаешь о море.
— Я думаю о нашей семье, Саша, — перебила я. — Мы уже трижды отменяли поездки. Ты забыл? Прошлым летом в июле — больница. В сентябре — снова больница. Осенью мы вообще потеряли деньги за путёвку. Сколько это ещё будет продолжаться?
Он шумно выдохнул, положил телефон рядом и потёр лоб.
— Она же не нарочно. Ты правда думаешь, ей приятно лежать в палате вместо того, чтобы спокойно быть дома?
Я стиснула пальцы так, что ногти больно впились в кожу.
— Я думаю, ей нравится, когда всё вращается вокруг неё. Когда мы бросаем свои планы, сидим под её дверью и ждём, пока она решит, что ей стало легче. Саша, так нельзя жить.
Он ничего не ответил. В комнате стало тяжело и тихо, только настенные часы мерно тикали, будто отсчитывали время до очередной ссоры.
Из детской послышался тихий шум — дочка играла с игрушками. И от этого мне стало ещё тяжелее: ребёнок не должен расти среди вечных скандалов, тревоги и разговоров о болезнях бабушки.
— Я тебя предупредила, — наконец сказала я медленно и твёрдо. — В этот раз я поеду. Даже если ты останешься.
Саша резко поднялся, будто его толкнули.
— То есть ты собираешься бросить меня? И оставить мою мать одну?
— Я хочу провести время с дочерью. Хочу, чтобы у неё было детство: поездки, море, радость, нормальные воспоминания. А не больничные коридоры и постоянный страх.
Он отвернулся и ушёл на кухню. Я услышала, как он резко открыл холодильник и с шумом захлопнул дверцу.
А я осталась сидеть и поняла, что перешла границу. Эти слова уже были сказаны. И вернуть их назад невозможно.
Телефон на столе завибрировал. Экран вспыхнул красным — так я давно обозначила звонки свекрови. Каждый её звонок или сообщение приносили одно и то же: тревогу, чувство вины и новый конфликт.
Я взглянула на экран и сразу поняла — снова она.
— Саша, твоя мама звонит, — сказала я ровно, хотя голос всё равно дрогнул.
Муж, который сидел на кухне с чашкой чая, тут же оживился и поднялся.
— Дай телефон, — протянул он руку.
Я упрямо прижала аппарат к себе.
— Нет. Я отвечу сама. Довольно того, что она постоянно управляет тобой.
Я нажала на кнопку и услышала знакомое жалобное дыхание.
— Саша? — голос свекрови звучал едва слышно. — Мне опять нехорошо… давление скачет, сердце бьётся… кажется, мне надо в больницу.
— Это не Саша, это я, — холодно ответила я. — Что именно случилось?
На другом конце на мгновение наступила пауза, потом она протянула:
— А, это ты… А где Саша? Я хотела поговорить с сыном. Ты всё равно ничего не поймёшь.
Я почувствовала, как злость снова разливается внутри.
— Я всё прекрасно понимаю. Через два дня у нас отпуск. Билеты уже куплены. А вы опять начинаете.
Саша, услышав мои слова, выхватил телефон у меня из рук.
— Мам, не слушай её. Конечно, я приеду, — быстро заговорил он. — Да, сейчас вызовем скорую.
Я смотрела на него и не могла поверить. Всё повторялось. Снова мы должны были всё бросить и мчаться к ней.
— Что ты творишь? — прошипела я, когда он завершил звонок. — Ты понимаешь, на что только что согласился?
— А что я должен был сказать? — вспыхнул он. — Она моя мать! Ей плохо!
— Твоя мать начинает умирать каждый раз, когда мы собираемся куда-то поехать, — я уже не сдерживала голос. — Это, по-твоему, случайность? Нет, Саша. Она тобой манипулирует!
— Не смей так говорить! — он ударил кулаком по столу. — Ты бесчувственная. У тебя сердца нет.
Я застыла. Эти слова ударили больнее любого крика.
— Бесчувственная? — тихо переспросила я.
— Да я за эти годы так вымоталась, что уже сама не понимаю, как держусь. Тебе удобно — ты бегаешь к ней и чувствуешь себя героем. А я потом остаюсь с твоей злостью, твоими нервами и твоей матерью, которая всегда всем недовольна, особенно мной.
Он отвернулся, будто не услышал ни слова.
Телефон снова завибрировал — свекровь продолжала звонить, словно боялась, что мы хотя бы на минуту забудем о её существовании.
Я смотрела на мигающий экран и понимала: это ещё не конец.
Кухонная дверь чуть приоткрылась, и я заметила маленькую тень. Наша дочь стояла босиком, с куклой в руках. Глаза у неё были испуганные и большие.
— Мам… пап… — её голос дрожал. — Вы опять ссоритесь?