Нелли свернула поводок, сунула его в пакет, затянула узлом, потом ещё одним и оставила возле двери. Так обычно выставляют то, от чего хотят избавиться.
Гриша стоял рядом с холодильником и ничего не говорил. На нём был старый серый свитер, растянутый почти до колен, весь в катышках, и почему-то именно он раздражал Нелли сильнее, чем рыжие клочки шерсти на диване.
Тузик лежал под кухонным столом. Обычная дворняга среднего размера: одно ухо торчало вверх, второе смешно заваливалось в сторону. За семь лет он усвоил простую истину: если на кухне внезапно становится слишком тихо, лучше не поднимать голову. Сейчас тишина была именно такой.
– Забери свою собаку и уходи.
Нелли сказала это ровно. Почти мягко. Голос был спокойный, будто она много раз повторяла эту фразу про себя, пока мыла тарелки. Только руки выдавали её: пальцы так впились в край фартука, что ткань собралась мелкими складками.
Гриша приоткрыл рот, протянул своё привычное «ну-у…» и тут же осёкся. Он часто так делал: начинал говорить и бросал фразу на середине. Словно боялся, что окончание ранит сильнее начала.
– Я серьёзно, Гриш. Или эта собака, или я.
Она сказала «собака» таким тоном, будто речь шла не о Тузике, который узнавал её походку ещё на лестнице и каждый вечер первым встречал у двери. Пёс слегка повёл ухом.
В кухне пахло хлоркой. Нелли вымыла пол за час до этого разговора, плитка блестела и отражала свет лампы. Чистая квартира. Правильная квартира. Дом, где один рыжий волос на белой наволочке воспринимался почти как преступление.
– Хорошо, – тихо сказал Гриша. Почти беззвучно.
Он собрался за двадцать минут.
Сумка, куртка, зарядное устройство, бритва. Бритва зацепилась за молнию, Гриша долго возился с ней, сгорбившись в своём нелепом свитере, и выглядел настолько беспомощно, что Нелли отвернулась к стене. Помогать она не стала.
Миску он забрал последней. Снял её с подставки и завернул в кухонное полотенце с рисунком вишен. Бережно, будто это был не собачий предмет, а хрупкий подарок. Нелли едва не сказала: «Возьми старую тряпку», но удержалась. Даже прикусила язык.
Тузик уже стоял у двери.
– Ключи оставь на тумбочке, – бросила Нелли.
Гриша положил ключи. Не стал прощаться. Не попросил её передумать. Просто взял сумку в одну руку, поводок в другую и вышел за порог. Тузик пошёл рядом.
- Забери свою собаку и уходи, — бросила жена! Через месяц она умоляла вернуться
У самой двери пёс обернулся. Всего на секунду. Посмотрел на Нелли снизу вверх. Так смотрят те, кто уже почти не ждёт ответа, но всё равно надеется.
Она не двинулась с места.
Сначала было слышно цоканье когтей. Потом звук стал тише, спустился по лестнице и исчез. Дверь закрылась.
Квартира стала именно такой, о какой Нелли мечтала. Чистой. Безмолвной. И вдруг совершенно пустой.
Первые три дня она наслаждалась.
На подлокотниках не было шерсти. В прихожей не оставалось следов. Утром можно было спать сколько угодно, потому что никто не скулил в шесть у двери. Никто не тыкался мокрым носом в колено, пока она завтракала.
Нелли снова вымыла прихожую. Убрала подставку, где семь лет стояла миска. На это место поставила вазу с хризантемами — светлыми, ровными, аккуратными. Они пахли сладко и слишком правильно, как цветы в больничном холле.
На четвёртый день пришла тишина.
Не та спокойная тишина, которой ждёшь после трудного дня. Другая. Тяжёлая, глухая, будто ватой закрыли стены. Холодильник гудел, часы отмеряли секунды, но между этими звуками зияла пустота. Ни дыхания из угла. Ни удара хвостом по ножке стола. Ни знакомого стука когтей по плитке.
Нелли включала телевизор. Потом радио. Открывала окно, чтобы в квартиру вошёл шум улицы. Где-то во дворе залаяла чужая собака, и Нелли захлопнула створку так резко, будто этот звук мог её обжечь.
Через неделю чай стал безвкусным. Даже сахар не спасал.
Она мыла полы почти каждый день, хотя пачкать их больше было некому. Тёрла кафель до скрипа, а потом застывала посреди коридора с тряпкой в руках. Для кого всё это? Кто вообще должен заметить эту чистоту?
На десятый день Нелли вдруг поймала себя на том, что разговаривает с чайником.
– Ну же, закипай быстрее.
На двадцатый день она полезла в шкаф за зимними вещами. На старой кофте лежал рыжий волосок. Один-единственный. Тонкий, лёгкий, из подшёрстка. Нелли взяла его двумя пальцами и подняла к свету. Долго смотрела. Потом положила обратно.
Шкаф она так и не закрыла до утра.
А на двадцать пятую ночь проснулась от звука. Цоканье. По плитке. В коридоре. Она резко села, включила свет. Коридор был пуст. Кафель блестел. Ни следов, ни движения.
Что это было? Память? Или дом тоже может скучать?
Она долго стояла в дверях. Потом выключила свет и вернулась в постель. Но уснуть уже не смогла. Потому что тишина после этого призрачного цоканья оказалась страшнее той, что была раньше.
Номер Гриши она набрала на тридцать первый день.