— Живи на свои жалкие гроши, оборванка. Твоя полка в холодильнике — нижняя. А к моему вообще не прикасайся, — повторил он, жуя бутерброд с икрой и развалившись на кухонном стуле в одних трусах и растянутой майке.
Анна молча досыпала гречку в кастрюлю.
— Ладно, — тихо ответила она.
Виталий усмехнулся, даже не отрываясь от еды.
— «Ладно», — передразнил он её. — Вот и веди себя соответственно. Я деньги зарабатываю, значит, я и питаюсь нормально. А ты сиди на своей крупе, раз в дом ничего толком не приносишь.
— Я приношу, — Анна чуть прибавила огонь на плите. — Каждый месяц отдаю тебе половину своей зарплаты на ипотеку.
— Половину! — Виталий презрительно фыркнул, положил недоеденный бутерброд на тарелку и поднялся, чтобы налить себе кофе — тоже, разумеется, свой, из отдельной банки с наклейкой «не трогать». — Половину от тридцати тысяч. Аня, это не деньги, это смешно. Семью здесь по-настоящему тяну я один.
Она не стала отвечать. За семь лет брака Анна хорошо усвоила: спорить с Виталием в те моменты, когда он ощущал себя главным и великим, было бесполезно. Любое возражение превращало вечер в крики, а ей завтра к семи утра нужно было на смену в call-центр, и она хотела хотя бы несколько часов поспать.
Гречка закипела. Анна убавила конфорку и села к столу — точнее, к своему краю стола, потому что в последние месяцы даже кухонный стол в их доме словно был разделён невидимой границей, точно так же, как холодильник.
— Кстати, — Виталий сделал глоток кофе и посмотрел на неё исподлобья, — мать сегодня звонила. Спрашивала, когда мы уже наконец съедем из квартиры твоей бабки и снимем что-нибудь приличное. Говорит, ей неловко приезжать к сыну в такую тесноту.
«Твоей бабки» — так он называл квартиру, которую Анне оставила её родная бабушка. Это было единственное жильё, которое у них имелось, и никакой ипотеки на него не было. Ипотека, о которой Виталий минутой раньше говорил с таким пафосом, была оформлена на дачный участок — его идея, его мечта о «своём месте», куда Анна, между прочим, за два года так ни разу и не попала.
— Я подумаю, — спокойно сказала она.
— Подумай, подумай, — усмехнулся он и забрал со стола телефон. — Только слишком долго не думай. У тебя с этим, сама знаешь, не очень.
Анна молча доела свою гречку, помыла за собой тарелку — только свою, не трогая его кружку с недопитым кофе, которую он нарочно оставил на столе, — и ушла в комнату.
Ночью, когда Виталий уже крепко спал, Анна достала из-под кровати старую папку с документами. В ней лежали бабушкино завещание, свидетельство о праве собственности на квартиру — и ещё одна бумага, которую она уже три месяца держала отдельно. Банковская выписка. Не с их общего счёта, а с её личного, открытого тайком, без объяснений и разговоров. С того самого дня, когда Виталий провёл маркером линию на холодильнике, она начала переводить туда по три-четыре тысячи с каждой зарплаты.
Сумма пока была скромной. Но она постепенно увеличивалась.
Утром, пока Виталий спал — он временно работал «на удалёнке», что на деле означало, что вставал ближе к обеду, — Анна позвонила сестре, которая жила в другом городе и уже в другой стране.
— Ну как ты там? — спросила сестра по видеосвязи и задержала взгляд на лице Анны чуть дольше, чем обычно смотрят во время простого приветствия.
— Нормально, — ответила Анна.
— Ань. У тебя лицо совсем не нормальное. У тебя такое лицо было у мамы, когда отец её доводил.
Анна отвернулась к окну, чтобы не видеть собственного отражения в потемневшем экране телефона.
— Он опять про холодильник? — спросила сестра. — Ты же рассказывала мне про эту черту маркером. Я тогда подумала, что ты преувеличиваешь.
— Не преувеличиваю.
— Слушай, может, тебе уже… — сестра осеклась, аккуратно подбирая слова. Она знала Анну: та могла молчать до последнего, терпеть, сжиматься внутри, но не жаловаться. — Может, пора что-то менять? Квартира ведь твоя. Тебе не нужен муж, чтобы было где жить.
— У нас ипотека.
— На дачу, которую ты даже ни разу не видела. Это его ипотека, Аня. Не твоя.
Анна ничего не сказала. За окном дворник старательно сгребал в кучу прошлогодние листья, хотя давно стоял июнь, и таким листьям там уже вроде бы неоткуда было взяться. Но в их дворе, как и в её жизни, многое почему-то задерживалось дольше положенного, не успевало за временем и переменами.
— Я подумаю, — наконец произнесла она, повторив ту же фразу, которую накануне сказала Виталию.
— Подумай, — кивнула сестра. — Только не слишком долго. У тебя это плохо получается.
Те же слова. Совпадение было случайным, но Анна всё равно вздрогнула.
Прошла неделя. Виталий продолжал делить холодильник, стол, а иногда, казалось, даже воздух в квартире — нарочито открывал окно в её комнате, если решал, что там «слишком душно», хотя сам в общей спальне всегда спал при закрытых окнах. Анна по-прежнему готовила себе отдельно: гречку, овсянку, иногда курицу, если после очередного перевода на «тот» счёт оставались лишние деньги.