Антонина поставила на плиту кастрюлю с картошкой, а затем открыла кухонный шкаф и достала тарелку.
После того как не стало Геннадия, она так и не привыкла готовить еду только для одного человека. Картофель Антонина по старой привычке варила на двоих — всегда четыре штуки. Ни три, ни пять, а именно четыре. Две съедала вечером, ещё две оставляла на завтрак. Утром ела их холодными, слегка посыпая солью, вместе с кусочком хлеба.
Порой Антонина начинала разговаривать вслух. Не с Геннадием — по крайней мере, себе она говорила именно это. Просто озвучивала собственные мысли, чтобы стены квартиры не давили такой тяжёлой, почти оглушительной тишиной.
На холодильнике негромко работало старое радио. Диктор передавал прогноз: ночью температура могла опуститься до минус двадцати шести.
Антонина плотнее укутала плечи старым платком и по привычке прикоснулась ладонью к батарее.
Та была едва тёплой.
Отопление в их доме словно включали нехотя, будто коммунальщики решили проверить, сколько холода способны выдержать жильцы, прежде чем начнут жаловаться всерьёз.
Вода в кастрюле закипела. Крышка задрожала и застучала, вверх пополз горячий пар, а затем мелкими капельками осел на стеклянном плафоне.
Антонина уменьшила огонь и присела на табурет у окна.
Дворовый фонарь несколько раз нервно мигнул, погас, но почти сразу снова вспыхнул тусклым жёлтым пятном.
Во дворе было пусто.
Белел снег, чернели голые деревья, неподвижно стояли припорошённые машины.
И тут со стороны подъезда послышался странный звук.
Поначалу Антонина даже не обернулась.
В старом доме постоянно что-нибудь шумело. Кто-то мог хлопнуть дверью, дети — пробежать по лестнице, сосед — задеть стену пакетом, а почтальон — уронить газету возле ящиков.
Но через несколько мгновений звук прозвучал снова.
Это точно была не дверь.
И не шаги человека.
Что-то тихо, мягко ударилось о стену.
Будто кто-то осторожно ткнулся в неё мордой.
Антонина насторожилась.
Потуже завязала пояс халата, надела тапочки и вышла в прихожую.
Потом открыла дверь.
Возле батареи на лестничной площадке сидел кот.
Рыжий.
До невероятия худой. Под тусклой, свалявшейся шерстью отчётливо угадывались рёбра. Казалось, кожу просто натянули поверх костей. Одно ухо было порвано, а шерсть на боку сбилась плотными комками.
Кот медленно поднял голову.
Жёлтые глаза смотрели на женщину спокойно, без суеты и почти без страха.
Он не попытался убежать.
Не выгнул спину.
Не зашипел.
Даже не сделал движения, чтобы спрятаться.
Просто посмотрел Антонине прямо в глаза и неторопливо моргнул.
Она так и застыла на пороге.
В подъезде тянуло сыростью, побелкой, мокрой штукатуркой и неприятным кисловатым запахом мусоропровода.
Батарея, рядом с которой устроился кот, была ледяной.
Антонина это знала прекрасно. Каждое утро, проходя мимо, она машинально касалась трубы рукой.
— Ну и откуда же ты здесь взялся? — спросила женщина.
Разумеется, кот ей не ответил.
Лишь снова неторопливо закрыл глаза, а потом открыл.
Будто медленно прикрыл маленькое окошко и снова распахнул его.
Антонина ещё некоторое время стояла в дверях.
Затем вернулась в квартиру.
И дверь закрыла.
Не потому, что ей было всё равно.
Просто она растерялась и совершенно не знала, как правильно поступить. Забрать его домой? А чем кормить? Что, если он болен? Что, если на нём блохи? А вдруг у него вообще есть хозяева?
Картофель на кухне к тому времени уже сварился.
Антонина слила воду, переложила четыре картофелины на тарелку и села ужинать.
Но глаза постоянно невольно обращались в сторону прихожей.
О двух картофелинах, предназначенных на утро, она почти не думала.
На следующее утро возле батареи кота уже не было.
Зато перед подъездом стоял Борис Палыч, живший на первом этаже.
Он был крупным, краснолицым мужчиной с короткими мясистыми пальцами. Даже в сильный мороз куртка на нём оставалась расстёгнутой.
Рядом дымил сигаретой дворник Саша.
Антонина как раз собралась в магазин за хлебом и невольно услышала последние слова их разговора.
— Рыжий этот опять припёрся, — говорил Борис Палыч. — Пришлось шваброй выгонять. Я его вниз, а он вдоль стенки — и наверх. Все эти коты одинаковые. Одного пожалеешь, а потом целая стая набежит. Блохи, запах, шерсть по всему подъезду. Нет уж, спасибо.
Саша без особого интереса кивнул и снова затянулся.
Казалось, ему вообще безразлично, что обсуждать. Он с одинаковым выражением лица слушал жалобы на холодные батареи, разговоры о погоде и скандалы вокруг мусорных баков.
Антонина прошла мимо.
Борис Палыч увидел её, поздоровался кивком и продолжил:
— В другом подъезде его тоже выставляют. Валька с четвёртого вообще водой облила. Представляете? Целое ведро плеснула. В такой мороз! Ну не дура?
Последнее слово он произнёс почти с удовольствием.
Антонина сильнее стиснула ручки сумки.