– Мам, а из трубы обязательно должен идти дым? – Соня оторвалась от рисунка и посмотрела на меня.
– Конечно, – ответила я, проводя горячим утюгом по её рубашке. – Если печь топят, значит, в доме кто-то живёт.
Моя кухня. Моя гладильная доска, которую после меня никто демонстративно не переставляет. Уже четыре года мы жили отдельно, в собственной квартире на другом конце города. Но иногда я всё равно ловила себя на странном ощущении свободы: за моей спиной больше никто не стоит.
До этого шесть лет мы прожили у свекрови. В её квартире – и напоминать об этом она не забывала буквально ни дня. Если я мыла кастрюлю, она обязательно перемывала её следом. Если застилала кровать, Зинаида Павловна тут же подходила и перестилала заново. Когда приходили гости, она могла с улыбкой заметить:
– Наша прислуга сегодня старается.
Все весело посмеивались, а я в это время несла к столу салат.
Я давно перестала считать прожитые там годы. Зато иногда пыталась вспомнить, сколько раз при мне чистую тарелку снова отправляли в мойку. Сбилась довольно быстро. Я терпела ради Игоря, ради маленькой Сони, ради крыши над головой – той самой крыши, о которой мне постоянно напоминали.
Потом однажды мы собрали вещи и съехали.
Тогда мне казалось: всё. Эта история закончилась.
Телефон зазвонил в тот момент, когда я собиралась повесить выглаженную рубашку на спинку стула.
– Рит… – голос Игоря звучал непривычно глухо. – Отец умер. Сегодня ночью. Сердце.
Я опустилась не на стул, а на самый его край.
– Мам, что случилось? – Соня положила фломастер на стол.
Все похоронные хлопоты легли на нас. Игорь ходил по квартире серый, молча кивал на любые вопросы, а я звонила в ритуальную службу, выбирала гроб, договаривалась об отпевании, считала деньги. За три дня ушло почти сто тысяч: кладбище, церковь, венки, поминальный обед в столовой примерно на двадцать человек.
Без роскоши.
Но достойно.
На поминках Зинаида Павловна сидела за столом напряжённо и прямо, словно не мужа хоронила, а принимала гостей на торжественном приёме. Она несколько раз окинула взглядом стол, а потом негромко, но достаточно отчётливо произнесла:
– На такие похороны только бедняки соглашаются. Аркадия проводили, будто одинокого какого-то. Люди ведь смотрят. Потом скажут, что сын на собственном отце сэкономил.
Я поставила перед ней чашку чая и ничего не ответила.
Не то было место.
И точно не тот день.
Настоящие проблемы начались примерно через две недели.
После смерти Аркадия у свекрови осталась только пенсия. Сбережений практически не оказалось. Двухкомнатная квартира была холодной, на кухне постоянно подтекал кран, посуда неделями копилась в раковине – руки у Зинаиды Павловны уже болели, спина почти не сгибалась.
А помогать было некому.
Дочь Света жила сравнительно близко, всего через район, но у неё, как она говорила, была «своя жизнь». Игорь был родным сыном, но Игорь работал, уставал и вообще считал, что домашние дела – занятие не мужское.
Оставалась я.
Я сначала предложила Игорю разделить обязанности. В будние дни езжу я, по выходным – он.
Он согласился, даже не отрываясь от телефона.
В первую субботу проспал.
Во вторую неожиданно «задержался на работе».
На третью заявил:
– А толку от меня у матери на кухне? Мужик там всё равно ничего нормально не сделает.
К четвёртой субботе я перестала даже поднимать эту тему.
Просто взяла всё на себя.
Как будто приняла чужой долг, который почему-то обязана выплачивать именно я.
Однажды, выходя из квартиры свекрови, я сняла с маленького гвоздика возле двери запасной ключ и прицепила его к своей связке.
Меня никто об этом не просил.
Я просто решила, что так будет удобнее.
Уже в первый мой полноценный «рабочий» день Зинаида Павловна встретила меня с недовольным лицом.
– Опоздала. Я тебя к двенадцати ждала. Посмотри на часы.
Было двенадцать двадцать.
Я ехала к ней через весь город почти сорок минут, ещё и с пересадкой у метро. Машину Игорь ежедневно забирал на работу, возвращая только вечером.
– Здравствуйте, Зинаида Павловна, – сказала я. – Что сегодня нужно сделать?
– Тут всё делать надо. Глаза открой – сама увидишь.
Я перемыла гору посуды, которая копилась почти неделю. Отчистила плиту от засохшего жира. Вынесла несколько пакетов мусора. По дороге успела купить хлеб и её капли для носа.
И почти сразу увидела знакомое движение.
Свекровь подошла к сушилке, взяла чистую чашку, подняла её к свету, долго рассматривала, потом молча вернула в раковину.
– Разводы, – сообщила она. – Перемой.
Я перемыла.
Тогда она нашла разводы на следующей чашке.
Потом на тарелке.
Затем на кастрюле.
– Не умеешь ты нормально посуду мыть, – тяжело вздохнула она, завязывая поверх халата старый фартук в мелкий цветочек. – Дай сюда. Всё самой приходится делать. Всю жизнь.
И принялась заново мыть то, что несколько минут назад вымыла я.
Прямо при мне.
Точно так же, как делала все те шесть лет.