Словно четырёх лет моей отдельной жизни вообще не существовало.
Будто собственной кухни у меня никогда не было.
Я стояла рядом с кухонным полотенцем в руках и почувствовала, как пальцы сами сжимаются, скручивая ткань в тугой комок.
В тот вечер я позволила себе такую слабость лишь один раз.
Потом разжала ладонь.
– Зинаида Павловна, – спокойно сказала я. – Если вы считаете, что я мою плохо, тогда могу вообще не мыть. Решите, какой вариант вас устраивает.
Она застыла с мокрой чашкой в руке.
За все одиннадцать лет «прислуга» впервые заговорила с ней подобным тоном.
– Смотри-ка, – фыркнула она. – Характер появился. Мой, мой, я разве запрещаю?
И протянула мне чашку обратно.
Победа была крохотная – размером примерно с чайную ложку.
Но остальную посуду я домыла сама.
А она больше ничего не перемывала. Просто села в кресло и наблюдала.
Когда я собралась уходить, Зинаида Павловна встала у меня за спиной в прихожей и привычно начала перечислять ошибки: здесь плохо протёрто, на зеркале остались следы, лекарства я поставила не на ту полку.
Я молча надевала сапоги и время от времени кивала.
За одиннадцать лет я выучила эту песню до мельчайших интонаций.
Домой приехала около десяти вечера.
Игорь лежал на диване перед телевизором. Рядом стояла тарелка с остатками еды.
– Ну что там мама? – спросил он.
– Жива, – ответила я и пошла разуваться.
Через неделю, когда я приехала снова, у свекрови сидела Света.
Золовка пила чай прямо в пальто, даже не собираясь задерживаться.
Собственно, и не задержалась.
– О, Рита пришла, – протянула она таким тоном, будто увидела сменщицу из клининговой службы. – Ну, мам, тогда я побежала. Ты теперь не одна. Вон помощница пришла.
Она чмокнула Зинаиду Павловну в щёку и исчезла.
Ни тряпку в руки не взяла.
Ни продуктов не принесла.
Ни одного рубля не оставила.
Свекровь проводила дочь до двери почти ласково, чуть ли не воркуя.
А когда вернулась, посмотрела на меня уже привычным холодным взглядом.
– Светочка заходила. Мать проведать. Она у меня занятая, конечно. Не то что некоторые.
После этого устроилась в кресле, готовясь к любимому занятию – разговорам.
Я в это время стояла на табурете и протирала кухонное окно.
– Одна я теперь осталась, – начала она. – Бросили старую женщину доживать одну. Аркадий бы такого никогда не позволил. Он меня всегда берёг.
Голос у неё внезапно дрогнул.
И именно это было самым тяжёлым.
Потому что в этих словах действительно чувствовалась боль.
Но затем всё вернулось к привычному.
– А похоронили его как… На родном отце деньги сэкономили. Последние гроши пожалели. Мне соседки в подъезде до сих пор вслед шепчутся.
– Мы не экономили, – сказала я, продолжая вытирать стекло. – Мы потратили всё, что могли.
– Конечно, потратили, – буркнула она. – А мои капли купить через раз забываешь. Вчера полдня без лекарства сидела и ждала.
– Капли стоят на тумбочке. Я вчера привезла сразу две упаковки, – напомнила я. – Вы просто забыли, что я приезжала.
Она усмехнулась.
– У неё всё есть. Конечно. Квартира своя, машина у Игоря. А отца похоронили – столовка с холодными котлетами да дешёвый венок.
Вот тогда я слезла с табурета и повернулась к ней.
– Зинаида Павловна. Я приезжаю сюда через весь город. Убираю, стираю, покупаю лекарства, таскаю продукты. Игорь – ваш родной сын. Где он?
Она поджала губы.
– Игорь мужчина. Не мужское дело перед раковиной с тряпкой стоять.
– Понятно, – сказала я. – Значит, моё дело.
Я закончила мыть окно, собрала вещи и ушла примерно на полчаса раньше.
Впервые за всё время.
Не хлопнула дверью.
Не спорила.
Не бросила ни одной грубой фразы.
Просто ушла тогда, когда сама решила.
И это почему-то оказалось важнее громкого скандала.
В тот же вечер позвонила Света.
Говорила ласково – таким голосом обычно разговаривают люди, которым от тебя что-нибудь нужно, а самим предложить нечего.
– Рит, вы чего там с мамой поругались? Она звонит мне вся расстроенная.
– Мы не ругались. Я просто задала вопрос.
– Слушай, – Света заговорила тише. – А ты вообще зачем всё это на себя взвалила? Пусть Игорь занимается. Это же его мать. Ты невестка. Ты тут при чём?
И вот оно.
Самое простое решение.
Один звонок мужу.
Полчаса дороги – и он у родной матери.
Никто в мире не смог бы обвинить меня в том, что я поступила неправильно.
Я могла просто переложить всё на него.
Но не позвонила.
Не потому, что Игорь был занят.
А потому, что больше не хотела просить.
Не хотела в очередной раз слышать:
– Ну ты же лучше умеешь. Что тебе стоит съездить?
Я устала объяснять очевидные вещи человеку, которому удобнее их не понимать.
Поэтому на следующий день снова взяла сумку и поехала сама.
Гордость это была или глупость – не знаю до сих пор.
Дальше начались постоянные звонки.
Зинаида Павловна могла набрать меня в восемь утра.
Или в десять вечера.
То закончился хлеб.
То перегорела лампочка.