— Одной тебе столько пространства всё равно ни к чему, — снова произнёс Вадим, даже не потрудившись встать из-за стола, когда я вошла в квартиру.
Я застыла в прихожей, держа в руке пакет с продуктами. Тёплая буханка хлеба внутри уже успела придавить помидоры, а я несколько секунд просто стояла и пыталась осмыслить услышанное. Из кухни тянуло жареной картошкой и крепким чёрным чаем, но сильнее всего в квартире ощущался запах чужой самоуверенности. В большой комнате, где когда-то находился отцовский письменный стол, а теперь стояли наш диван и книжный шкаф, за столом сидели трое: Вадим, его мать и Лера. Перед ними лежали клетчатая тетрадь, строительная рулетка и лист бумаги с наскоро начерченным планом квартиры. Моей квартиры. Там были обозначены кухня, комнаты и какие-то стрелки, проведённые от руки.
Лера постукивала длинным ногтем по дальней комнате — той самой, где у меня стояла швейная машинка, хранились коробки с зимними вещами и старая папина этажерка, которую я всё никак не могла заставить себя выбросить.
— Вот здесь мне вообще идеально будет сделать кабинет, — рассуждала она. — Света много, окно выходит во двор, никто не станет отвлекать.
Римма Борисовна неторопливо отпила чай и утвердительно кивнула с таким видом, словно вопрос был решён уже давно.
— А кухню всё равно пора переделывать. Она просторная, можно почти студийную планировку сделать. Сейчас все так делают — свободно, удобно, современно.
Я медленно опустила пакет на тумбу. Батон выскользнул наружу и глухо ударился о стену. Только тогда Вадим посмотрел на меня. Но вместо смущения, вместо неловкого: «Ты чего так рано?» или хотя бы попытки сменить тему он совершенно спокойно произнёс:
— Мы уже всё твоё распределили. Тебе одной такая квартира не нужна.
Эти слова не ударили меня резко. Они вошли внутрь почти бесшумно. Как острый нож, которым не замахиваются, потому что и без этого знают, куда именно надо надавить. И в ту секунду я увидела не только этот вечер, но и целую вереницу мелочей, которые раньше упрямо списывала на усталость, семейную болтовню и бытовую суету. Лерины шуточки: «Вот мне бы здесь хоть уголочек». Разговоры Вадима о том, что «трёшка в центре фактически пропадает». Римму Борисовну, которая в последние месяцы всё чаще осматривала мои комнаты не как гостья, а словно мысленно переставляла чужую мебель в соответствии со своими замыслами.
— Простите, я правильно услышала? Вы уже определили, кто и где будет жить в моей квартире? — спросила я.
Римма Борисовна даже глаз не отвела.
— Наташа, только не устраивай спектакль. Мы говорим о семье. Лера уже взрослая, ей давно пора перебраться в город, а у тебя столько метров просто простаивает.
Лера тут же поспешила вставить своё слово, будто боялась, что её перебьют:
— Я ведь не собираюсь жить здесь вечно. Просто первое время, пока не устроюсь нормально. А потом, может быть, вообще что-нибудь отдельное сниму. Зачем тебе держать целую комнату пустой?
Пустой.
Я посмотрела на закрытую дверь и ощутила, как где-то внутри медленно поднимается тяжёлая, плотная волна. Пустоты в той комнате не было. Там стоял старый комод, который отец собственноручно восстанавливал несколько недель. На верхней полке лежали его книги, исписанные карандашными заметками по краям страниц. Возле окна по-прежнему висела тяжёлая льняная штора, которую я купила с первой нормальной зарплаты после папиной смерти. Даже воздух там казался особенным. Родным. Тёплым. Упрямо домашним. Эту квартиру я получила ещё до брака. Не «мы». Не «наша семья». Я. Вместе с облезшей кухней, скрипучим паркетом, проржавевшими трубами и старыми окнами, из которых зимой так тянуло, что цветы на подоконниках едва не замерзали. Год за годом я приводила квартиру в порядок. Заказывала новые батареи, откладывала деньги на двери, выбирала кафель, оплачивала электрика, шпатлёвку, материалы и краску. Иногда Вадим действительно помогал руками. Это правда. Но почти всё оплачивалось из моих денег.
А теперь мою жизнь буквально делили за столом на комнаты и квадратные метры, словно праздничный пирог.
— Вадим, — произнесла я ровно. — Ты тоже считаешь, что этой квартиры для меня слишком много?
Он слегка повёл плечом.
— Наташ, надо рассуждать здраво. Мы семья. У Леры сейчас никаких нормальных вариантов. Мама потом продаст дачу, добавим денег в общий ремонт, всё приведём в современный вид. Ты что, правда против того, чтобы помочь близким?
Вот тогда я окончательно поняла главное. Здесь вообще не было речи о временном приезде. Это не было помощью на пару месяцев. Не было «поживёт и съедет». Они уже воспринимали мою квартиру как общий семейный ресурс, который можно спокойно перераспределить между собой. Лера получает комнату. Кухня идёт под переделку. Деньги от материнской дачи вкладываются в ремонт. И только я почему-то выбивалась из этой прекрасной схемы, потому что не проявляла должного восторга.