Ведро, стоявшее на веранде под потолком, наполнялось ровно за час. Елена знала это уже без часов: в девять она выливала воду, в десять снова брала полное ведро, а за этот промежуток успевала перемыть чашки, посмотреть новости и в очередной раз мысленно поругаться с сыном.
И ссора эта всегда была одной и той же.
Она просила приехать — он не приезжал.
Кран в ванной начал противно свистеть ещё весной, и по ночам из-за этого звука иногда казалось, будто по дому кто-то ходит. Калитка держалась всего на одной петле. Газовый котёл запускался через раз, а мастер из райцентра, повозившись с ним, лишь покачал головой:
— Менять его вам надо, Елена, а не ремонтировать. Ещё одну зиму, может, протянет. А может, и нет.
Крыша над верандой текла уже третью осень подряд.
— Ванечка, ну хотя бы на выходные приезжай, — просила она его ещё в июле. — Там работы всего на полдня. Ты же строитель, для тебя это вообще пустяк.
— Мам, не могу. Объект горит. Я тебе позвоню.
Звонил он примерно раз в месяц. Спрашивал, как здоровье, всё ли в порядке, не нужно ли чего-нибудь.
«Нужно, — хотелось ответить Елене. — Ты мне нужен».
Но вслух она неизменно говорила:
— Ничего не надо, у меня всё есть.
И первой заканчивала разговор.
Чтобы не услышать, как там, в Киеве, сын облегчённо выдыхает.
Однажды возле магазина соседка Людмила спросила, когда Иван собирается приехать помогать копать картошку.
И Елена, сама от себя такого не ожидая, раздражённо бросила:
— Да какой там Иван. Вырастила на свою голову. Ему теперь Киев и мать, и отец.
Людмила посмотрела на неё так, словно Елена сказала при людях что-то неприличное.
Но промолчала.
А Елена потом половину ночи лежала без сна и смотрела в потолок, пока над верандой снова размеренно капала вода.
В тот вечер над Звенигородкой ещё с обеда висела холодная сентябрьская морось.
Не настоящий дождь, а какая-то сырая серая пелена, от которой в доме сразу стало неуютно и зябко, несмотря на гудевший котёл.
Елена как раз тащила к двери наполненное водой ведро, когда на кухонном столе засветился телефон.
На экране высветилось:
«Иванко».
Она опустила ведро на пол.
Несколько секунд просто стояла и смотрела.
Телефон успел прозвонить ещё два раза.
Пусть подождёт.
Так же, как ждёт она.
— Слушаю, — произнесла Елена сухо, почти официально, словно разговаривала с регистратурой поликлиники.
— Мам… — голос сына звучал непривычно тихо и глухо, будто Иван говорил лёжа. — Мама, только не переживай…
После этих слов она почти перестала слышать.
Видела только, как вода из криво поставленного ведра переливается через край и медленно растекается по линолеуму к её тапочкам.
Слышала, как над холодильником тикают часы.
А слова сына будто пролетали мимо, словно обращались не к ней, а к кому-то, кто находился за стеной.
— Мама? Мам, ты меня слышишь?
— Слышу, — ответила она каким-то чужим голосом. — Что случилось? Где ты?
В трубке что-то зашуршало, а затем заговорил другой мужчина — молодой, немного хрипловатый.
— Елена, добрый вечер. Я Саша, мы с Иваном вместе работаем в одной бригаде. Вы только не пугайтесь, хорошо? Сегодня на объекте недосмотрели… Иван травмировался. Сейчас он в больнице на левом берегу, врачи рядом, делают всё необходимое. Он сам настоял, чтобы вам позвонить. Сказал, что мама должна узнать от него, а не от чужих людей.
— Он в сознании?
— Да, конечно, в сознании. Он же только что с вами разговаривал. Просто сейчас его увозят дальше, меня уже медсестра отсюда выгоняет.
— Я еду.
— Куда же вы ночью? Тут дождь такой… Давайте утром, я вам всё расскажу…
— Я еду, Саша. Сбросьте мне адрес.
Она закончила разговор, посмотрела на лужу возле своих ног и вдруг поняла, что не может вспомнить, где лежит паспорт.
Двадцать лет он хранился в серванте, в жестяной коробке из-под конфет.
А сейчас Елена стояла посреди собственной кухни и не могла вспомнить даже, где именно находится этот сервант.
Виталий, муж Людмилы, вышел на её стук в спортивных брюках и домашних тапочках, надетых прямо на босые ноги.
Он только посмотрел на Елену — осеннее пальто поверх домашней кофты, сумка, из которой торчала банка малинового варенья, — и не стал задавать ни одного вопроса.
Лишь крикнул в глубину дома:
— Люда, я в Киев! К утру вернусь!
А потом уже тише сказал Елене:
— Садитесь в машину. Я только куртку возьму.
Зачем она прихватила варенье, Елена и сама объяснить бы не смогла.
Руки сняли банку с полки раньше, чем разум успел что-либо решить.
Малиновое.
В детстве Иван мог есть его ложкой прямо из банки, стоя возле открытого холодильника, а она ворчала, что он выпускает весь холод в дом.
Ехали почти молча.
Виталий вёл машину спокойно, без резких движений. Дворники равномерно скользили по стеклу туда-сюда, и даже их негромкий скрип почему-то успокаивал.
За окнами проплывали ярко освещённые заправки, пустые остановки, тёмные поля и редкие огоньки далёких хуторов.