А Елена смотрела на дорогу и видела совсем другое.
Перед глазами снова возникала кухня семилетней давности.
Иван только окончил техникум.
Худой, ушастый, в куртке, из которой уже почти вырос, стоит возле двери с рюкзаком на плече.
Говорит, что уезжает в Киев. Что его готовы взять в строительную бригаду. Что там платят совсем другие деньги, не такие, как здесь.
А она — Елена помнила каждое слово — поставила перед ним тарелку и сказала:
— Ничего ты там не добьёшься. Покрутишься немного и вернёшься к матери под крыло. Ты без меня даже рубашку себе нормально не постираешь.
Она говорила это не из злости.
Из страха.
Потому что сын у неё был один.
Потому что муж ушёл, когда Ване исполнилось пять, и с тех пор они вдвоём тянули этот дом, огород, зимы, долги, ремонты и всю остальную жизнь.
Елене тогда почему-то казалось: если сказать жёстче, сын испугается и останется.
Но Иван не испугался.
Он отодвинул от себя тарелку, посмотрел на мать совершенно взрослым взглядом и произнёс только одно:
— Увидишь.
Она сама забыла это его «увидишь» уже через неделю.
А он, выходит, помнил все эти годы.
Телефон, лежавший на коленях, мигнул.
Сообщение от Саши:
«Его осмотрели. Дежурный врач говорит, самое страшное уже позади. Сейчас он спит. Вы только не гоните, езжайте спокойно».
Елена перечитала сообщение трижды.
Потом молча показала Виталию.
Тот коротко взглянул, кивнул и ничего не сказал.
Лишь сделал печку немного теплее.
И только после этого Елена заплакала.
Впервые за всю ночь.
Тихо, уткнувшись в платок, чтобы не мешать человеку за рулём.
В приёмном отделении пахло хлоркой и дешёвым растворимым кофе.
На пластиковом стуле у стены, скрестив руки на груди, спал огромный парень в рабочей куртке, покрытой серой строительной пылью.
Когда Елена подошла ближе, он открыл глаза так мгновенно, будто вовсе не спал.
— Вы Елена, — произнёс он без вопросительной интонации. — Сразу видно. Вы на него похожи. Хотя нет… Скорее он на вас.
Саша принёс ей кофе в бумажном стаканчике.
Сладкий до приторности.
Она пила его только потому, что нужно было чем-то занять руки.
До утра в палату посетителей не пускали.
Они сидели рядом в полутёмном коридоре, и вскоре стало ясно, что Саша не относится к тем людям, которые умеют долго молчать.
— Вы только не думайте, что Иван о вас забыл, — неожиданно сказал он, глядя себе под ноги. — Я же вижу, каким он становится после разговоров с вами. Поговорит по телефону, а потом ходит весь день как сушёная рыба.
— Он не приезжал. Я сколько раз его просила…
— Знаю. — Саша провёл ладонью по затылку. — Только он уже два года почти без выходных работает, Елена. В будни с нами на объекте. По субботам квартиры у частников ремонтирует, плитку кладёт. По воскресеньям тоже где-то подрабатывал. На Святошине комнату снимает вместе с другим парнем — так дешевле, чем одному квартиру тянуть. Я ему сколько раз говорил: «Вань, ты совсем с ума сошёл? Возьми хоть один выходной». А он всё отвечал: «Мне до зимы надо успеть».
— Что успеть?
Саша поднял на неё удивлённые глаза.
— А он вам разве ничего не говорил?
Парень достал телефон, полистал фотографии и протянул ей.
На снимке был угол какого-то гаража.
Возле стены аккуратно лежала стопка металлочерепицы вишнёвого цвета. Рядом стояла коробка с новым газовым котлом, а сверху — пакет, из которого выглядывал блестящий новый смеситель.
— Это всё для вас, — сказал Саша. — Он с августа понемногу покупал. С каждой зарплаты что-то откладывал. Мы в октябре втроём собирались приехать к вам. За три дня и крышу бы перекрыли, и котёл поставили, и тот ваш кран починили, который свистит. Иван говорил: «Хочу, чтобы мама хотя бы один раз ничего не просила. Чтобы просто однажды проснулась — а всё уже сделано».
Елена не отрывала глаз от фотографии.
От вишнёвой металлочерепицы.
Когда-то давно именно такую она показывала Ивану в строительном каталоге, ещё когда он учился в девятом классе.
Сказала тогда:
«Вот бы и нам такую крышу, как у Людмилы».
Выходит, сын запомнил даже это.
— И ещё… — Саша замялся. — Вы только не сердитесь, что я рассказываю. Он как-то говорил, что вы когда-то не верили, что он сможет сам чего-нибудь добиться. Вот поэтому он и не хотел приезжать к вам с пустыми руками. Хотел вернуться, как он выражался… хозяином.
Кофе в стаканчике уже давно остыл.
Елена поставила его на пол возле стула и тихо произнесла, будто обращаясь сама к себе:
— Дурак. Какой же ты у меня дурак, сынок.
В палату её пустили в семь утра.
Молоденькая медсестра за постом, с двумя тугими косичками, сначала попыталась возразить:
— Женщина, посещения у нас вообще-то с десяти…
Но Елена посмотрела на неё так, что девушка осеклась и сама открыла дверь.
Иван лежал возле окна.
Бледный.
Небритый.
Под глазами залегли тёмные круги.
И весь он выглядел каким-то совершенно другим — не таким, каким мать привыкла его помнить.