«Дед ведь всё равно дома, присмотрит».
Кума Лидия произнесла это совершенно непринуждённо, на ходу, уже устраиваясь в машине. Причём обращалась она даже не ко мне, а к своему мужу Степану. Я стоял неподалёку с полотенцем на плече и почему-то согласно кивнул. Точно так же, как делал это последние двадцать лет.
Спустя неделю на моей калитке появился замок.
Меня зовут Владимир Маркович, мне семьдесят два года. Сорок один год своей жизни я отдал машиностроительному заводу, где работал токарем. Уже двенадцать лет нахожусь на пенсии. Шесть лет назад я похоронил свою жену Галину.
Строительство дачи мы с Галей затеяли ещё в 1988 году. Нам достались двенадцать соток на самой окраине садового товарищества. Сразу за оградой начинался сосновый бор, а до реки можно было добраться пешком минут за десять. После второй смены на заводе я садился в последний автобус, ехал на участок, ночевал в строительном вагончике, а утром снова принимался за кирпичную кладку.
На возведение дома ушло четыре лета. Следом появилась баня, потом я соорудил навес над мангалом. А большой стол под этим навесом мастерил собственными руками из сосновых досок. Провозился с ним почти всю осень. За столом без труда размещались четырнадцать человек. Галя любила шутить, что здесь хоть свадьбу устраивай, только гостей побольше пригласить.
Со временем гостей действительно прибавилось — начали рождаться внуки.
Постепенно сложилась негласная семейная традиция: каждые выходные все едут к дедушке. Приезжал сын Виталий с женой Оксаной и двумя детьми, Матвеем и Златой. Дочь Леся с мужем Игорем и маленьким Данилкой. Кум Степан со своей Лидией и их взрослым сыном Богданом. Одиннадцать человек за столом в обычную субботу никого уже не удивляли. Иногда собиралось и четырнадцать, если кто-нибудь приглашал с собой приятелей.
Мой субботний день начинался в шесть утра, задолго до появления гостей. Нужно было нарубить дров, протопить баню, подготовить лук для маринада. Готовил я по Галиному рецепту: лук нарезать кольцами, залить минеральной водой, добавить чёрный перец и ни в коем случае не использовать уксус. К обеду мясо уже мариновалось в большом тазу под крышкой, а я занимал привычное место у мангала. Ребятишки носились между яблонями, взрослые отдыхали в тени, разговаривали и смеялись. Мне всё это нравилось. И я нисколько не лукавлю.
Ближе к вечеру гости начинали разъезжаться. Виталий по заведённому обычаю дважды сигналил на повороте. Я всегда махал ему вслед, хотя понимал, что сын уже не может меня видеть.
А воскресным утром начиналась совсем другая жизнь.
Горы грязных тарелок приходилось раскладывать по трём тазам, потому что в раковину они просто не помещались. Следовало вычистить золу из мангала, пройтись веником по банным полкам, собрать пластиковые бутылки, разбросанные возле кустов смородины. Поправить вытоптанную траву у качелей. А ещё непременно находился чей-нибудь детский сандалик под скамейкой. Я относил его на подоконник, где он дожидался хозяина до следующей субботы.
Обычно уборка занимала весь понедельник. А порой растягивалась ещё и на вторник.
Только не спешите думать, будто родные бессовестно мной пользовались. Всё было гораздо сложнее.
Продукты они всегда покупали сами. Мясо, рыбу, уголь, напитки, торты для ребятишек — всё привозили за собственный счёт. Ни копейки из моей пенсии эти семейные посиделки не забирали. Более того, дети неоднократно предлагали помочь с уборкой. Леся перед каждым отъездом непременно заглядывала в летнюю кухню, закатывала рукава и говорила:
— Пап, давай я хотя бы посуду вымою.
— Поезжай, Лесенька. Вам ещё два часа добираться, завтра всем на работу. Я тут сам справлюсь.
И говорил я это совершенно искренне. Мне действительно хотелось, чтобы мои дети уезжали отдохнувшими, а не уставшими от домашних хлопот. После смерти Галины именно эти субботние встречи не давали мне окончательно погрузиться в одиночество. В первый год без неё я буквально отсчитывал дни от одних выходных до следующих. По будням дом погружался в такую невыносимую тишину, что приходилось включать радио, лишь бы слышать человеческие голоса.
Но никто не заметил одной вещи — как постепенно уходили мои силы. Это происходило медленно, незаметно, год за годом. В шестьдесят я спокойно переносил к бане дрова сразу двумя большими охапками. К шестидесяти пяти ограничивался одной. После семидесяти приходилось делать несколько ходок, останавливаясь передохнуть на скамейке. Однако к приезду родных дрова неизменно были сложены у бани. Откуда же им было знать, какой ценой это теперь давалось?
В мае того года кума Лидия привезла на дачу свою мать, Анну Филипповну. Старушке исполнилось восемьдесят. Передвигалась она медленно, опираясь на трость. Добрейшая женщина, ласковая, приветливая, от которой никогда не услышишь грубого слова. Она восхищалась моими пионами, расспрашивала о Галине, вспоминала былые времена.
