– А вы?
– А я сейчас вопросы задаю – себе по большей части. Когда плохо – а радости в жизни все меньше, – наступает какое-то публичное одиночество. Это я про себя говорю, да. И тогда ты сам себе задаешь вопрос и сам же отвечаешь. Или мысленно ведешь с кем-то разговор, додумываешь ответы за воображаемого собеседника.
– А вы вот так мысленно с Захаровым разговариваете?
– Конечно, разговариваю. Иногда это очень хочется сделать.
– А когда Захаров убрал из репертуара «Князя» (по «Идиоту» Достоевского) и «Бориса Годунова», два спектакля Константина Богомолова, где вы блистательно играли в последнее время, вы разговаривали с ним реально?
– Нет. Никакого разговора не было. Это было просто его распоряжение как худрука. «Князя» мы сыграли всего 16 раз. А потом появился приказ – снять. И это, конечно, для меня сильный удар и тяжелое ранение. Я любил эти спектакли. И знаю, что все актеры, которые в них играли, тоже получали большое удовольствие от работы. Мы не раз об этом говорили друг другу. Но надо быть объективным: было снято 4 спектакля, в том числе Захаров снял и своего «Пер Гюнта», и свою «Вальпургиеву ночь». И тоже никаких объяснений.
– И в «Князе», и в «Годунове» вы играли главные роли. И это было очень круто. Все только и говорили о том, что это какой-то новый Збруев, масштабный. Это могло бы стать вашей новой актерской судьбой. Обидно.
– А мне как обидно, вы даже не представляете! И что мне надо было, по-вашему, делать? Спорить, доказывать что-то, ругаться? Поймите, худрук решает в театре все. Актер – это исполнитель его воли. Хотя зритель приходит в театр именно на известного актера. И только люди театральные, а их не так много, приходят «на режиссера».
Актер, повторю, очень зависимая профессия. Я не задумывался насчет своих актерских масштабов, я просто работал в этих спектаклях.
Но давайте в порыве обиды не забывать, кто строит театр. Любимов, Гончаров, Фоменко, Захаров, Товстоногов – это они творцы, и они решают, чему быть в их театрах, а чему нет. Худрук, у которого на спектаклях полные залы зрителей, имеет безусловное право на это. И потом, на минуточку, я и сейчас играю в пяти замечательных спектаклях. «Женитьба», «Ва-банк», «Вишневый сад» – мои любимые…
Но вот сейчас у меня круглая дата, а нового ничего нет. Не предлагают. Хотя в европейских театрах прекрасно играют актеры и моего возраста, и старше – еще и публику в экстаз приводят. У меня ощущение, что в российском театре возрастного актера… как-то списывают.
Хотя сами режиссеры продолжают доказывать, что они-то все могут, что им возраст не помеха. Но вообще то, что вы спрашиваете, это такие деликатные дела. И иногда на них сложно ответить не потому, что боишься, а потому, что не стоит омрачать жизнь ни свою, ни ближнего… Ну сколько можно еще прожить? Может, завтра, послезавтра это может случиться. Посмотрите, какая вереница потерь. Олег Табаков вот ушел.
– Ваш Годунов получился совершенно вневременной. Вечный властитель России. Что вы поняли для себя про природу российской власти?
– Вы хотите, чтобы я прямо вот так сейчас сказал, что я думаю о ней? Да бросьте. Загляните в себя, и сами все про нее поймете.
Если честно, я вообще до последнего не знал, что Богомолов предложит мне эту роль. Он с каждым актером разговаривал отдельно, и я только тогда с ним близко познакомился, хотя до этого, конечно, видел его спектакли в МХТ, на которые и сегодня не достать билетов. И когда мы просто разговаривали по поводу нового спектакля в Ленкоме, я думал: «Ну Пимен, может?» – он просто по возрасту мне подходит.
И вдруг, когда я уже уходил, Богомолов говорит: «Вы будете у меня Бориса Годунова играть». Ох, думаю, вот это поворот! Костя может все перевернуть с ног на голову, и это будет и оправданно, и мощно, и безумно интересно, потому что во всех его работах много ребусов, а ребусы заставляют голову работать непривычным образом.
В этом они с Марком Захаровым похожи. Я же работаю 56 лет в Ленкоме, и Захаров поставил здесь грандиозные спектакли.
– Александр Викторович, да бог с вами, Захарова обожают все, и я первая.
– Это слава Богу. Топать ногами – это неправильно, театр существует ради публики, а не ради актеров и режиссеров. Хотя сегодняшний театр, как и вся наша жизнь, потряхивает от политики.
Мне некому было сказать «папа»
– Раздражают ли вас вопросы про вашу совершенно феноменальную даже не моложавость, а молодость?
– Я к этому никак не отношусь. Если это есть – значит, есть. Если в ряд поставить ровесников моих, то, говорят, да, я отличаюсь. Но сам-то по молодости я сорокалетнего считал глубоким стариком. Ой, думал, сорок – он такой старый! А сейчас сам старше в два раза, и ничего.
Иногда иду по Тверской – мы в центре живем, – смотрю на встречных людей и думаю: господи, я же старше их всех уже.
Хотя по ощущениям все нормально, а зрение даже острее стало. Я внутреннее имею в виду. Мальчик с девочкой идут навстречу, и я знаю, что с ними будет дальше. Я все это уже испытывал не раз.