«Он обещал мне дом у моря, а сам не мог купить даже картошку»: история моего романа с альфонсом в 54 года
Я окончательно поняла, что живу с альфонсом, в тот день, когда он вытащил из моего кошелька последние две тысячи, а потом ещё полчаса кричал, что это я «оскорбляю мужчину своими подозрениями».
Две тысячи. Помятые купюры, которые я оставила на лекарства.
И самое противное — тогда я ему действительно поверила.
Мне до сих пор стыдно это вспоминать.
Мне было пятьдесят четыре. Такой возраст… коварный. Снаружи ты вроде бы уже взрослая, разумная женщина с опытом, а внутри внезапно начинает гулять пустота. Дочь давно живёт в Краснодаре. Внука вижу только по видеосвязи. Муж умер пять лет назад — сердце остановилось прямо на даче, возле теплицы с огурцами. После его смерти я долго не могла засыпать без включённого телевизора. Тишина давила на грудь.
А потом в моей жизни появился Игорь.
Высокий, поседевший, от него пахло дорогим табаком и мятной жвачкой. Такие мужчины умеют смотреть прямо в глаза и кивать так, будто ты говоришь что-то невероятно важное. Познакомились мы возле рынка.
Он донёс мои сумки до подъезда. Потом посмотрел на меня и сказал:
— У вас очень уставшие глаза. Вас, наверное, часто обижали.
Господи. Сейчас вспоминаю — ну ведь дешёвый же приём. Банальный до неприличия. А тогда у меня будто ком в горле застрял.
Через неделю он уже сидел у меня на кухне в носках, пил чай из кружки моего покойного мужа и рассказывал, как его «подставили партнёры». У него якобы был бизнес по натяжным потолкам. Потом пандемия. Потом долги. Потом суды. Потом брат его предал. Потом ещё кто-то.
У таких людей всегда виноват кто угодно, только не они сами.
Но говорил он красиво. Не как подвыпившие мужики у подъезда. Нет. Спокойно. С паузами. Даже с каким-то достоинством.
— Я просто устал всё тянуть на себе один, — сказал он тогда и потёр переносицу.
И я, взрослая дурочка, вдруг почувствовала себя нужной.
Сначала всё даже казалось милым. Он жарил по утрам омлет. Ходил в магазин.
Он постоянно говорил о будущем.
О доме в Анапе.
О светлой кухне.
О поездке в Карелию.
О том, как мы будем встречать старость «нормально, по-человечески».
А потом появились деньги.
Сначала совсем мелочи.
— Зай, дай на три дня тысячу на бензин.
Потом:
— У меня карту заблокировали, можешь пока оплатить?
Потом:
— Я верну, как только заказчик переведёт деньги.
А дальше пошло по нарастающей.
Он переехал ко мне как-то незаметно. Сначала оставил зубную щётку. Потом зарядку. Потом бритву в ванной. Потом его куртка уже висела в прихожей так уверенно, будто всегда там и была.
А я ведь всё видела.
Видела, как он морщится, когда я прошу купить хлеб.
Как тяжело и демонстративно вздыхает у кассы.
Как ловко уводит разговор в сторону, если речь заходит о работе.
Но одиночество — страшная вещь. Оно делает человека почти глухим.
Моя дочь невзлюбила его с первого же дня.
— Мам, он тебя считывает, как банкомат.
— Не говори глупостей.
— Какие глупости? Он даже цветы тебе покупает на твои же деньги!
Мы тогда ужасно поругались. Я кричала в трубку, что она стала слишком циничной. Что нельзя всех мужчин подозревать. Что человек после пятидесяти не обязан пахать как лошадь.
Смешно сейчас вспоминать.
Через месяц я продала свою золотую цепочку.
Потому что Игорю срочно понадобилось «войти в прибыльный объект». Он ходил по квартире нервный, взъерошенный и всё повторял:
— Такой шанс один раз в жизни выпадает.
Я отдала ему сто двадцать тысяч.
Сто. Двадцать. Тысяч.
Он поцеловал меня и сказал:
— Ты настоящая женщина.
А через неделю купил себе новый телефон.
Я до сих пор помню тот вечер в мелочах. Я жарила картошку с луком, масло стреляло на плиту. Он вошёл довольный, вертит в руках коробку.
— Смотри, какой взял.
Я сначала даже не поняла.
— Подожди… а объект?
Он замолчал буквально на секунду. Потом раздражённо бросил:
— Начинается? Только не выноси мне мозг.
Но настоящий кошмар начался позже.
Он перестал хотя бы делать вид, что ему неловко.
Спал до обеда. Ел так, будто отдыхал в санатории. Разбрасывал носки. Мог три часа сидеть в телефоне, а потом поднять глаза и спросить:
— Что у нас на ужин?
У нас.
Меня буквально передёргивало от этого «у нас».
А однажды я вернулась с работы раньше обычного и услышала его голос на кухне.
Он разговаривал по телефону.
И смеялся.
— Да всё нормально. Баба удобная, да ещё и квартира своя. Пока бодрится, держится.
У меня будто руки отнялись.
Я стояла в коридоре с пакетом в руке и смотрела на его ботинки.
Старые, потёртые, с облезшими носами.
Почему-то именно ботинки я запомнила лучше всего.
Он заметил меня не сразу. А когда увидел — даже не испугался.
И вот это было страшнее всего.
— Подслушивать некрасиво, — спокойно сказал он.
Я спросила:
— Это ты обо мне?
А он усмехнулся.
Именно усмехнулся.
— А что такого? Ты же не девочка. Все взрослые люди.