Часы тикали, за окном изредка проезжали машины, а у меня в голове всё смешалось: слова свекрови, слёзы дочери, крики на кухне.
Я смотрела в потолок и ощущала внутри пустоту. Мне казалось, что я уже не жена, не женщина, не мать, а просто место, куда все складывают свои проблемы.
«Сколько ещё?» — думала я. — «Сколько можно быть крайней? Его мать всегда больна. Он всегда несчастный виноватый сын. А я? Кто тогда я?»
Слёзы сами подступили к глазам, но я упрямо смахнула их ладонью.
Дверь тихонько скрипнула. Я повернула голову и увидела дочку. Она босиком подошла к кровати, прижимая к себе плюшевого зайца.
— Мам… ты не спишь?
— Нет, — прошептала я и приподнялась. — Иди ко мне.
Она забралась рядом, прижалась ко мне и некоторое время молчала. Потом вдруг спросила:
— А почему бабушка всегда болеет, когда мы куда-то собираемся?
Я закрыла глаза. Ребёнок произнёс то, что мой муж так и не смог признать вслух.
— Не знаю, солнышко, — выдохнула я. — Наверное, так получается.
— А ты из-за этого всё время грустная? — она подняла голову и посмотрела мне в лицо.
— Да, — честно сказала я. — Я очень устала.
Дочка крепко обняла меня за шею.
— Мам, давай просто поедем. Ну и пусть бабушка обидится. Я хочу, чтобы ты улыбалась.
Эти простые слова попали прямо в сердце.
— Ты ведь понимаешь, — сказала я дрожащим голосом, — если мы уедем, бабушка будет злиться на меня. И папа тоже.
— А я буду рядом, — уверенно сказала дочь и погладила меня по щеке. — Я никому не дам тебя обижать.
Я засмеялась сквозь слёзы. Ей было всего семь, а говорила она так, будто была намного взрослее.
Мы лежали рядом, и я вдруг почувствовала, что сил отступать больше нет. Завтра нужно будет принять решение. Либо я снова прогнусь, и мы потеряем ещё один кусок нашей жизни, либо я наконец поставлю точку.
Я погладила её по волосам и тихо пообещала:
— Мы поедем. Что бы ни случилось.
Она сонно улыбнулась и крепко сжала мою руку.
И тогда я поняла: именно ради этого обещания я должна выдержать всё.
Утро началось непривычно спокойно. Я проснулась первой, прошла на кухню, сварила кофе и долго смотрела в окно, словно надеялась найти там правильный ответ. В голове звучала одна мысль: «Сегодня всё решится».
Дочка ещё спала, Саша был в ванной. Я воспользовалась этой тишиной и начала складывать вещи в чемодан. Кидала всё, что попадалось под руку: летние платья, дочкины шорты, крем от солнца, книжку. Руки дрожали, но внутри появилось твёрдое ощущение: я это сделаю.
— Ты что, собираешься? — голос Саши прозвучал неожиданно.
Я вздрогнула, едва не уронив чемодан. Он стоял в дверях — в футболке, с мокрыми волосами, прилипшими ко лбу. Смотрел так, будто видел меня впервые.
— Да, — спокойно ответила я, хотя сердце билось бешено. — Мы поедем.
— Мы? — он прищурился. — Или ты имеешь в виду себя и дочь?
— Если ты снова решил бежать к маме и оставить нас, тогда да — мы поедем вдвоём, — твёрдо сказала я.
Он подошёл ближе, схватил чемодан и резко захлопнул крышку.
— Ты с ума сошла? — сорвался он. — Оставить её одну? Сейчас, когда ей плохо?
— Ей плохо всегда, когда у нас появляются планы, — устало ответила я. — Я больше не хочу так жить.
— Ты эгоистка! — выпалил он. — Думаешь только о себе!
Я стиснула зубы.
— Я думаю о нашей дочери. О том, что у неё должно быть детство, а не бесконечные походы по больницам.
В этот момент на кухню вышла дочка — сонная, с растрёпанной косичкой. Она посмотрела на нас и сразу поняла, что мы опять спорим.
— Мы поедем? — тихо и виновато спросила она.
Я подошла к ней и погладила по голове.
— Да, милая. Мы поедем, — сказала я так, чтобы Саша тоже услышал.
Он резко толкнул чемодан ногой и отвернулся.
— Делайте что хотите, — буркнул он. — Но потом не жалуйся, если всё окончательно развалится.
Я почувствовала, как внутри стало холодно.
— Оно и так разваливается, Саша, — сказала я уже тише. — Каждый раз, когда ты выбираешь её вместо нас.
Он дёрнулся, будто я ударила его по лицу, но промолчал.
Я снова наклонилась к чемодану и застегнула замок. Дочка молча принесла своего зайца и положила сверху. Это был её маленький знак: она уже решила.
Мы переглянулись с мужем. Его взгляд был злым, тяжёлым и одновременно растерянным. Но я уже знала — назад я не отступлю.
Мы почти вышли. Чемодан стоял у двери, дочка держала меня за руку, а я старалась не смотреть на Сашу, который сидел на диване мрачный и молчаливый.
И тут зазвонил телефон. Резкий звук будто разрезал воздух. На экране появилось: «Мама».
Саша вздрогнул, но не двинулся. Я сама взяла трубку.
— Алло?
— Это ты? — голос свекрови был жалобным, но в нём по-прежнему слышалась стальная привычка командовать. — Передай Саше, что я не переживу, если он уедет. Мне плохо, очень плохо. Я совсем одна, ты же понимаешь…
Я молчала. Внутри поднялась волна злости, перемешанной с отчаянием.
— Он рядом, — сухо сказала я. — Но скажу сразу: мы уезжаем.
На том конце послышался тяжёлый вздох, почти всхлип.