Возле поворота на Росхолку Андрей заглушил двигатель и ещё минут десять просто сидел в машине. За рекой, на холме, возвышалась всё та же опора линии электропередачи, которую в детстве он называл железным журавлём. Журавль никуда не исчез. Исчез, похоже, только он сам.
Пятнадцать лет.
Он подсчитал это вчера вечером, стоя на балконе своей киевской квартиры с телефоном в руке. Мама, как обычно по пятницам, позвонила ровно в семь. Спросила, поел ли он, не мёрзнет ли, не слишком ли много работает. А потом, как всегда, осторожно, словно касалась рукой раскалённой сковороды, спросила:
— А летом, может, всё-таки приедешь?
— Мам, ну ты же знаешь, у нас сдача объекта. Следующим летом обязательно.
— Да я понимаю, сынок.
Она отвечала так каждый раз. Тем же спокойным, ровным голосом, без единого упрёка. Раньше Андрей даже радовался тому, какая у него понимающая мать. Но вчера неожиданно услышал в этом привычном «понимаю» совсем другое. Усталость человека, который уже давно не ждёт положительного ответа, но продолжает спрашивать, потому что совсем перестать спрашивать ещё страшнее.
Он ничего ей не сказал.
Утром просто сел в машину и поехал.
Не позвонил. Не предупредил. Ему хотелось увидеть, как загорятся её глаза, когда он неожиданно появится на пороге.
За эти годы Андрей успел многого добиться.
Он руководил отделом в компании, которая возводила жилые комплексы под Киевом, продавал людям квартиры с видом на лес и на презентациях уверенно рассказывал о том, насколько важно, чтобы в доме всегда было уютно и тепло.
Маме каждый месяц переводил деньги, которые она, как он подозревал, почти не тратила, а складывала где-нибудь в шкафу.
Регулярно отправлял посылки: посуду, новые сапоги, тёплое пуховое одеяло, а однажды даже купил ей мультиварку. Потом мама показывала её ему по видеосвязи. Мультиварка так и стояла в заводской плёнке.
— Берегу на особый случай, — объяснила она.
Несколько раз Андрей предлагал полностью отремонтировать дом: поставить современные окна, провести нормальное отопление, оборудовать ванную комнату вместо летнего душа, стоявшего за сараем.
Мама лишь отмахивалась:
— Вот приедешь, тогда вместе посмотрим, что нужно делать.
Но он не приезжал.
И поэтому ничего не менялось.
Каждый раз находилась веская причина. То важное совещание, то неожиданная командировка, то отпуск, который друзья заранее распланировали на всех, и отказаться в последний момент казалось неудобно.
Однажды он действительно почти собрался домой. Даже купил маме в подарок красивый тёплый шерстяной платок.
Но в пятницу вечером позвонил директор.
И платок остался лежать в ящике комода.
Андрей вспомнил о нём только сейчас, уже на трассе возле Лубен, и вдруг понял, что он до сих пор там.
Калитка оказалась прежней — зелёной, только краску на ней кто-то недавно освежил.
Засов, как и много лет назад, нужно было сначала чуть приподнять, а уже потом отодвинуть в сторону.
Руки вспомнили это раньше, чем голова.
Во дворе было непривычно тихо.
Ни шагов, ни звона вёдер.
На верёвке сушились два полотенца и старенький фартук в мелкий цветочек. Возле крыльца, спрятавшись в тени, лежал кот и смотрел на Андрея таким взглядом, будто незнакомец вошёл сюда без разрешения.
Впрочем, в каком-то смысле так и было.
— Мам!
Никто не ответил.
Дверь в сени оказалась приоткрытой, и оттуда потянуло запахом, от которого у Андрея на секунду перехватило дыхание.
Так пахло только здесь.
И почти всегда по субботам.
Свежим хлебом, чуть подгоревшей на противне мукой и горячей печью.
Он поднялся на крыльцо и замер.
Под перилами стоял небольшой деревянный столик. Тот самый, за которым в детстве Андрей летом делал уроки, потому что в доме было слишком душно.
На столе лежала круглая буханка хлеба, завёрнутая в льняное полотенце с вышитой красной калиной.
Рядом стояли тарелка, нож и небольшая баночка мёда, прикрытая блюдцем.
Андрей осторожно коснулся полотенца.
Хлеб под ним оказался тёплым.
Он огляделся.
Дом открыт. Печь ещё хранит тепло. Хлеб совсем недавно достали из духовки. А хозяйки нигде нет.
Первой в голову пришла тревожная мысль: вдруг что-то случилось?
Он уже полез за телефоном, когда из-за забора раздался голос:
— Мужчина, вы к кому?
Над штакетником показались белый платок и очки на шнурке.
Соседка.
Тётя Рая.
Она прищурилась, потом сняла очки, снова их надела и всмотрелась внимательнее.
— Андрюшка? Лидин Андрей?
— Я, тёть Рая. Здравствуйте. А мама где? Дом открыт, хлеб на столе…
Раиса Григорьевна поставила ведро на землю и медленно подошла к калитке, будто всё ещё проверяла, не мерещится ли ей.
— Надо же, — произнесла она. — Всё-таки приехал.
— А мама где?
— Да у Веры она, в Ковалёвке. Каждую субботу к сестре ходит. Через луг, тропинкой вдоль реки. Там километра три будет. К вечеру вернётся.
— А хлеб?
Тётя Рая посмотрела сначала на столик, потом на Андрея.