По её лицу было видно, что она решает, стоит ли продолжать.
— А хлеб, сынок, для тебя.
И рассказала всё совершенно спокойно, без драматичных пауз и без жалости, словно речь шла о чём-то самом обыкновенном.
Каждую субботу, сколько Раиса Григорьевна себя помнила, Лидия Степановна вставала ещё до рассвета и замешивала тесто.
К обеду хлеб был готов.
Одну буханку она обязательно заворачивала в вышитое полотенце и выносила на крыльцо, на этот самый столик.
А дом не запирала.
— Я её как-то спрашиваю: «Лида, ну зачем ты это делаешь?» А она отвечает: «Чтобы Андрей, если вдруг приедет, сразу смог поесть. Он ведь с дороги голодный будет, а меня дома может не оказаться».
Андрей не сказал ни слова.
— А вечером, если так никто и не приезжает, она хлеб раздаёт, — продолжала тётя Рая. — Мне принесёт, нашей почтальонше Гале, дяде Степану через дорогу. Мы уже давно привыкли. У нас на улице его так и называют — субботний Андреев хлеб. Даже Галины внуки это знают. Я этот хлеб, сынок, столько лет ем, а тебя самого впервые вижу.
Она произнесла это совсем без упрёка.
Просто сказала правду.
Но Андрею вдруг стало так стыдно, словно его прямо посреди улицы поймали на каком-то нехорошем поступке.
— Посиди, — уже мягче добавила тётя Рая. — Она вернётся. До темноты всегда приходит.
Андрей сел на стул у стены.
Стул знакомо скрипнул левой ножкой.
Эту самую ножку когда-то, лет в двенадцать, Андрей самостоятельно прибивал гвоздём и потом страшно гордился тем, как хорошо всё починил.
С крыльца открывался знакомый до боли вид.
Огород плавно спускался к реке. Между водой и берегом темнели островки камыша. Чуть дальше виднелась крыша соседнего дома, за которой медленно опускалось солнце.
А на холме всё так же стоял железный журавль.
Когда-то, возвращаясь из школы, Андрей первым делом замечал его и точно знал: до дома осталось минут пятнадцать.
А мама в это время уже выходила на крыльцо и, прикрыв глаза ладонью от солнца, всматривалась в дорожку.
Телефон завибрировал.
На экране появилось имя заместителя.
Андрей несколько секунд смотрел на звонок, затем отключил звук.
После подумал ещё немного и выключил телефон полностью.
Наверное, впервые за несколько последних лет.
Он отогнул край полотенца.
Буханка была круглая, высокая, с длинным надрезом на румяной корке. Мама всегда делала такой ножом и объясняла:
— Чтобы хлеб дышал.
Андрей отломил горбушку.
Корочка звонко хрустнула, а из горячего мякиша поднялся пар и ударил ему прямо в лицо.
Горбушка всегда принадлежала ему.
Мама разрезала хлеб, и первый кусок — самый ароматный, самый хрустящий — молча клала Андрею на тарелку.
Даже когда он уже учился в техникуме, ничего не менялось.
Однажды он усмехнулся:
— Мам, ну я же уже не маленький.
Она улыбнулась.
А на следующий день снова положила ему первую горбушку.
Теперь он ел этот хлеб с мёдом прямо руками, даже не пользуясь тарелкой. Подставлял ладонь, чтобы крошки не падали на доски крыльца, и сам не заметил, как съел почти половину буханки.
Потом всё-таки зашёл в дом попить воды.
На стене возле печи висел обычный календарь, в котором для каждого месяца была отдельная страница.
Андрей случайно бросил на него взгляд.
И уже не смог отвернуться.
Каждая суббота была аккуратно обведена простым карандашом.
Не какой-то определённый день.
Не праздник.
Не день рождения.
Каждая суббота.
На сентябрьской странице карандаш, похоже, уже затупился, поэтому кружки стали толстыми и немного неровными.
Сегодняшняя суббота тоже была обведена.
Андрей долго стоял перед календарём.
Потом молча вышел обратно на крыльцо.
И до маминого возвращения в дом больше не заходил.
Солнце постепенно скрылось за соседской крышей.
Небо над рекой сначала стало золотистым, потом розовым, а вскоре посерело.
С луга потянуло прохладной сыростью.
Кот перебрался с травы на ступени и улёгся возле Андреевых ботинок, словно они были знакомы всю жизнь.
Над дверью висел старый фонарь в металлической рамке.
Андрей щёлкнул выключателем в сенях, почти не надеясь, что лампа ещё работает.
Но фонарь тут же вспыхнул мягким жёлтым светом.
Эту проводку Андрей ремонтировал, когда учился в девятом классе.
Мама тогда радовалась и говорила, что теперь вечером ей видно дорожку почти до самой реки.
Он сидел на крыльце и смотрел именно на эту дорожку.
Думал, что скажет маме.
В голове складывались длинные, правильные извинения.
Но каждое звучало так, будто он составлял официальное письмо заказчику о переносе сроков сдачи объекта.
Андрей мысленно отбрасывал одну фразу за другой и начинал сначала.
Мама появилась, когда на улице уже почти стемнело.
Сначала между ивами показался только светлый платок.
Потом стала видна фигура — немного согнутая, с сумкой в руке.
Мама шла медленно, без спешки, как ходят люди, которым уже некуда торопиться.
Подойдя к калитке, она подняла голову.
Увидела горящий фонарь на крыльце.