По пути на работу она встретилась с приблудницей, и Зойка глянула на нее каким-то довольнехоньким с лихвою и пренебрежительным взглядом, что Таська обессилела и еле добрела к прилавку. У Таськи не нашлось для Зойки ни ярости, ни скорой брани — только сердце сдавило и стынь охватила лицо и руки.
В воскресенье — Таська поехала рейсовым автобусом в райцентр, купила себе самый дорогой, рыжее ржавчины парик и вечером пришла на танцы. На танцплощадке теперь не та публика, чем десять лет назад. Таська в своем рыжайшем парике почувствовала себя очень неуютно. Таких, как она, оказалось на танцплощадке раз-два — и обчелся.
Какой-то командированный, приятный мужчина, явно не оттаявший от супружеской опеки, пригласил Таську на танго. Он был учтив, но от него не веяло трудом, заветренной силой, простором и волей. Вежливый и даже нежный, он водил Таську по танцплощадке без упругой и потому желанной неловкости, который мучился Иван, редко посещавший танцы.
В этот вечер Таське понадобилось, чтобы приезжий непременно проводил ее, и чтобы все это видели, и, дай-то бог, чтобы в тот момент им повстречался Иван. Ивана они не встретили, и совсем некстати на пути ко двору увидели Зойку — одну и чем-то недовольную. У провожавшего было красивое имя — Владислав.
Он уверенно вошел во двор, ступил на крылечко и потрогал запертую дверь. Не слишком вникая в сущность дела, Таська и хотела возразить, но все те слова, которые она знала, звучали глупо и неотесанно соотносительно с вежливым навыком гостя: «А позвольте, Тасенька… Будьте добры… А не могли бы вы, Тасенька…»
Ей было невозможно объявиться несуразной и сказать, как в молодые годы: «Чеши отсюда!» или же «Проваливай!». Ей было очень совестно за свою словесную серость — даже стыднее, чем среди ночи открыть приезжему дверь. А между тем Владислав все так же вежливо отыскал в ее неспокойных руках ключик, сам отпер дверь и первый шагнул в темные сени.
В потемках он беспомощно пошарил руками и, коснувшись Таськи, прижал к себе, целуя где-то сбоку у припудренного носа. Она снова вспомнила осатанелый взгляд Ивана и нашла ему простое объяснение: Иван казнился так лишь потому, что не помнил сам себя, когда в ночи бывал с женою рядом.
«Мамочка родная, а что подумает теперь он про меня?!» — всполохнулась Таська, и ей стало не по себе от мысли, что сейчас она и есть как раз такая скверная, какою он ее считал. А в какие пересуды она поставила себя! Еще до свету бабы разнесут новость от двора ко двору, и разговору будет только о том, что Таська привела в дом кавалера.
Таська выскользнула вон, наружу из сеней, остановилась посреди двора, и, если бы не сумеречь ночная, Владислав заметил, какая ненависть горела в прозрачных Таськиных глазах.
— Вы уж поосторожней, Владислав Владимирович, — Таська наконец-то нашла учтивые слова.
— Этак-то и всякий больно шустрый будет. На ночь Таська заперлась на все крючки, свет не включала. Сквозь окошко она увидела, как Владислав спешил на ту сторону улицы.
К восьми часам, как идти на работу, она убедилась, что сама убила возможность заново сойтись с Иваном, что никакого торжества, никакого злорадства, никакой мести не произошло. Остались стыд и неуютность одиночества, когда любая и всякая бабенка может хихикнуть ей в лицо, а мужики проявят еще больше плоского внимания.
И в это свежее утро ей стало жутко снова идти за прилавок и, встречая каждого сельчанина, испытывать его глазами: А знает ли он что? И каково-то будет Ивану? Его начнут жалеть. Без этого бабье сердце не может. И самой Таське всего жальчее стало Ивана.
И рубашки на нем позастиранные. И ест чего? Не дальше, как позавчера видела: приткнувшись за магазином, жевал у ящиков ржаной хлеб с килькой, и по темным, плохо промытым скулам, ходила ходуном небритая щетина. Все Таськины запасы: соленья, варенья, копченое сало и банки-закрутки с мясом сами того ждали, чтобы перевести их начисто в мужскую крутую силу, но кормить уже которую неделю Таське было некого, а к самой аппетит не шел.
Как видно, вовремя Таська вспомнила, что недавно к ним приехала новая фельдшерица. Эта, наверняка, ничего не знает про ночные события, и Таське хоть на день, на два захотелось сказаться больной. Она и в самом деле выглядела нездоровой, и молодая фельдшерица, еще весьма обстоятельная, не только поверила в Таськину хворь, но и нашла у нее аритмию сердца от переутомления, не предполагая более основательных причин.
Больничку Таське выдали на три дня, и она, чтобы ни с кем не повстречаться, задворками вернулась домой, собралась наспех кое-как и задами через огороды вышла в поле к дороге, которая вела в родную деревню к матери. Мать допытливым взглядом заметила в Таське перемену, но не сказала, в чем подозревала дочь, и затеяла разговор издалека: — Клюква-то нынче, что горох, червем побитый.
И голову не лечит, и сердце не отходит. А пустой-то ягодке чего и в красный цвет рядиться…
— Ты к чему это, мать? — ловя хитросплетения дотошной мысли, опасливо спросила Таська.
— Да все к слову, к слову пришлось, доченька, — певуче отвечала мать.