Её бедность выглядела настолько жалкой, что казалась почти несправедливой.
— Как была нищей, так и осталась, — произнёс Андрей и демонстративно указал в мою сторону.
Между нами было всего несколько шагов. Четыре метра, может, чуть меньше. Поэтому каждое его слово я услышала совершенно отчётливо. Девушка, державшая его под руку, — худенькие запястья, длинные искусственные ногти, сумочка с огромным фирменным знаком почти во всю ладонь, — ещё сильнее прижалась к его локтю и звонко засмеялась. Смех был лёгким, мелодичным, похожим на перезвон колокольчика. Правда, казалось, что этот колокольчик висит на очень дорогом ошейнике.
Мы находились в аэропорту, в переполненном зале вылета. Было двенадцать сорок. До самолёта в Анталью оставалось примерно два часа. Я знала, что Андрей тоже собирается туда лететь: Егор случайно упомянул об этом во время телефонного разговора. Но встретить бывшего мужа здесь, практически нос к носу, возле стойки с кофе, я совершенно не рассчитывала.
Шесть лет назад Андрей покинул нашу квартиру с одним чемоданом. Уложил туда два деловых костюма, ноутбук и зарядку. Даже фотографии собственных сыновей решил оставить.
— Никита уже взрослый, — сказал он в тот день. — А Егору сама всё объяснишь. Ты ведь у нас умная.
Егору тогда исполнилось одиннадцать. В тот вечер он собирался с отцом на тренировку по дзюдо. Андрей уехал, а я ещё долго стояла в прихожей, глядя на три пары его обуви, которые он почему-то бросил. Три пары ботинок и двадцать лет брака — именно это осталось от него возле входной двери.
Я не плакала навзрыд. Не звонила подругам и не жаловалась. Просто села на табурет возле кухонного стола и почти целый час просидела неподвижно, пока из комнаты не появился Егор.
— Мам, а папа где?
— Папа уехал.
— Надолго?
Я посмотрела на сына. Круглое лицо в веснушках, над верхней губой белая полоска от молока. Одиннадцать лет. Дзюдо во вторник и четверг. Больше всего любит пельмени и «Звёздные войны».
— Не знаю, сынок.
Он лишь кивнул и ушёл обратно в комнату. Дверь за ним закрылась почти бесшумно. Спустя минуту оттуда донёсся гул включившегося компьютера. Больше в тот вечер Егор не выходил.
Развод проходил через суд, потому что младший сын оставался несовершеннолетним и по-другому оформить всё было невозможно. Андрей пришёл в дорогом костюме и в сопровождении адвоката. Я — одна, в куртке с рынка.
Имущество разделили. Мне досталась двухкомнатная квартира на окраине города. Ему — автомобиль и гараж. На бумагах раздел выглядел вполне справедливым. В жизни всё оказалось несколько иначе: мне остались двое детей и кредит за холодильник, а Андрею — «Камри» и новая молодая женщина рядом.
Суд постановил выплачивать двадцать две тысячи алиментов. Это составляло четверть его официального дохода: менеджером по продажам в строительной компании Андрей тогда зарабатывал восемьдесят восемь тысяч. Первый платёж пришёл примерно через месяц.
Девять тысяч.
Я несколько раз посмотрела на банковское уведомление, словно цифры могли измениться. Затем позвонила Андрею. Он трубку не взял. Я написала ему. Сообщение оказалось прочитано, но ответа не было. Через неделю набрала снова.
— Анастасия, не дави на меня, — устало произнёс он. — У меня сейчас сложный период. Как только появятся деньги, я всё переведу.
Этот самый «сложный период» продолжался шесть лет. Практически каждый месяц поступало девять тысяч. Иногда восемь. Однажды он отправил всего пять и добавил к переводу комментарий: «Больше пока нет».
К приставам я сразу обращаться не стала. Не потому, что простила его. Просто тогда у меня не оставалось на это ни сил, ни времени. Утром — работа, вечером — Егор, домашние задания, тренировки, ужин. Я устроилась приёмщицей в небольшую химчистку. Девять часов подряд стояла за стойкой, принимала чужие пальто, платья и костюмы, оформляла квитанции. За всё это получала тридцать восемь тысяч в месяц.
Денег не хватало постоянно. В супермаркете я пересматривала каждый чек. Курицу покупала исключительно по акции. Молоко выбирала самое дешёвое. Егор рос стремительно, и примерно раз в четыре месяца ему требовались новые кроссовки: размер ноги менялся быстрее, чем мне удавалось откладывать деньги. Никита учился тогда на втором курсе института и подрабатывал доставщиком. Иногда приносил домой три или четыре тысячи и молча оставлял купюры на столе. Я их брала, потому что гордость — очень плохая добавка к пустой тарелке макарон.
А в социальных сетях Андрея тем временем появлялись фотографии из ресторанов, с морского отдыха, снимки новых часов на руке. Как-то Никита приехал на выходные и просто протянул мне телефон с открытой страницей отца. Ни слова не произнёс. Ему было двадцать, и объяснять очевидное уже не требовалось.
Владелицу химчистки звали Людмила Сергеевна. Ей было шестьдесят четыре года. В прошлом она работала учителем технологии в школе, а после сокращения открыла небольшой собственный бизнес. Один пункт приёма, две работницы и арендованный пресс — вот, собственно, и всё её предприятие.