— Мам, нельзя же быть настолько наивной! — Сергей нервно ходил по кухне от окна к двери. — Ты хоть представляешь, зачем он рядом с тобой? Ему нужна квартира. Сначала останется ночевать, потом поселится, дальше зарегистрируется, а потом попробуй его выселить. Таких историй тысячи. Ты всегда слишком легко доверяла людям.
— А по субботам, — тихо произнесла я, — кто тогда будет сидеть с твоими мальчиками, если бабушка вдруг решила влюбиться? Ты ведь и об этом думаешь, Серёжа. Просто не хочешь сказать вслух.
Он мгновенно остановился.
Словно наткнулся на невидимое препятствие. Плечи опустились, а взгляд переместился на собственные руки. Я попала точно в цель. Уже восемь лет наши субботы с внуками были почти семейным законом: мама всегда рядом, мама всегда свободна, у мамы, разумеется, никаких собственных планов уже быть не может.
— Никто ведь не запрещает тебе с кем-то общаться, — вмешалась Наталья, причём слово «общаться» она произнесла так, словно ставила медицинский диагноз. — Можно записаться куда-нибудь. В какой-нибудь клуб, на занятия, на эту скандинавскую ходьбу с палками. С соседками проводить время. Но мужчина в квартире, мама! Сегодня он пришёл в гости, завтра захочет здесь зарегистрироваться!
О Наталье я скажу честно и без обиды. Они с мужем уже девятый год выплачивают ипотеку, и я прекрасно понимала то, чего дочь предпочитала не произносить вслух.
Моя однокомнатная квартира давно существовала в их семейных расчётах отдельной строкой. Не потому, что они жадные. Нет. Просто жильё уже заранее включили в будущее, словно урожай, который ещё не собран, но мысленно уже разложен по мешкам и отправлен в кладовую. И когда в этой понятной и удобной схеме вдруг появился совершенно посторонний, по их мнению, Константин, вся семейная арифметика начала рассыпаться.
Я сидела за столом и смотрела на них.
Два взрослых человека. Мои дети.
Я родила их, вырастила, помогла получить образование. Не спала ночами, стирала и гладила бесконечные пелёнки, держала их за руки во время высокой температуры, переживала каждую простуду и ветрянку. Пятнадцать лет после того, как осталась одна, я почти никогда не беспокоила их своими проблемами. Не звонила из-за капающего крана, не жаловалась на давление, не рассказывала, насколько громкой бывает тишина в пустой квартире. У них были свои семьи, работа, дети, кредиты, заботы. Я всё понимала.
И теперь эти двое вполне серьёзно объясняли мне, женщине шестидесяти двух лет, что влюбляться мне уже как будто поздно. Что моему возрасту больше подходят кружки, палки для ходьбы и роль удобной бабушки, которая всегда находится под рукой.
Я ничего не стала доказывать словами.
Просто поднялась, пошла в комнату и вернулась с папкой. Села обратно, достала несколько документов, положила их перед детьми и разгладила ладонью верхний лист.
— Посмотрите.
Первой лежала распечатка заявления в ЗАГС. Мы с Константином подали его ещё неделю назад. Без тайных церемоний и драм, совершенно официально. Регистрация была назначена на пятое декабря, на одиннадцать часов утра.
Следующим документом оказался брачный договор, заверенный нотариусом. Там совершенно ясно было указано: моя квартира и дача остаются исключительно моей собственностью, а квартира Константина — только его.
В той же папке находились два завещания, которые мы подписали у того же нотариуса в тот же день. Я оставляла всё своим детям. Константин — своей дочери, живущей во Львове.
Никакой взаимной регистрации по месту жительства мы не планировали. У каждого из нас было собственное жильё. К тому же имущество, приобретённое до брака, не превращается автоматически в совместную собственность. Любой грамотный юрист объяснил бы им это гораздо лучше, чем случайные истории из интернета.
На кухне вдруг стало настолько тихо, что я отчётливо услышала, как на плите потрескивает металлический чайник, постепенно остывая.
— Вы опоздали всего на семь дней, — сказала я совершенно спокойно, без злости. — Обсуждать мою жизнь нужно было немного раньше. Например, лет пять назад. Когда я вечерами разговаривала с холодильником просто потому, что других собеседников в квартире не было. Когда тридцать первого декабря уже к десяти вечера перемывала всю посуду, а примерно в половине одиннадцатого ложилась спать. Вот тогда действительно можно было меня ругать. За то, что я согласилась так жить. А сейчас уже поздно. Сейчас у меня всё в порядке.
Наталья открыла рот, собираясь что-то сказать.
Но, видимо, подходящих слов не нашла и снова сжала губы. Сергей meanwhile внимательно изучал брачный договор, будто надеялся обнаружить там между строк какую-нибудь юридическую лазейку, которая вдруг всё отменит.
— Пятое декабря. Одиннадцать утра, — напомнила я. — Захотите прийти — приходите. Не захотите — я тоже это переживу. Любить вас меньше всё равно не стану. Может, всё-таки чаю?
Чай пить они отказались.
Уже стоя у двери, Наталья всё же повернулась ко мне и сухо бросила:
— Делай как хочешь. Ты ведь у нас всегда лучше всех всё знаешь.