Восемь лет Марина убеждала себя, что любовь всё-таки окажется сильнее. Что когда-нибудь Илья перестанет разрываться между ней и матерью и наконец поставит их общую жизнь на первое место. Но в тот вечер, когда из больницы сообщили о её отце, муж снова выбрал маму. И тогда Марина поняла: больше ждать перемен она не станет.
Кофеварка привычно зашипела ровно в шесть сорок три утра.
Марина точно знала время, потому что стояла у кухонной столешницы и смотрела на часы над плитой, пока кофемолка превращала зёрна в ароматный порошок.
Шесть сорок три.
Каждое утро одно и то же.
Тот же звук.
Та же минута.
Тот же густой запах арабики, постепенно заполняющий кухню, коридор и маленькую прихожую.
Марина любила эти полчаса больше всего.
Илья ещё спал, квартира словно принадлежала только ей, и можно было стоять босыми ногами на прохладном кафеле, пить первый кофе и наблюдать, как над крышами медленно розовеет утреннее небо.
Тридцать минут полной тишины.
Её собственные тридцать минут, когда никто не звонил и ничего от неё не требовал.
Никто.
А потом оживал телефон Ильи.
Обычно около семи утра.
Иногда немного раньше.
На звонок матери он когда-то поставил спокойную классическую мелодию, почти колыбельную. Что-то из Шопена.
За восемь лет Марина выучила эти звуки так хорошо, что могла узнать их даже через закрытую дверь спальни, шум душа или включённый чайник.
В то утро музыка заиграла в шесть пятьдесят одну.
На несколько минут раньше привычного времени.
Марина налила кофе в любимую чашку с чуть отколотой ручкой. Эту чашку она привезла из Праги четыре года назад и почему-то никак не могла с ней расстаться.
Она сделала глоток и на секунду прикрыла глаза.
Из спальни сразу послышался голос Ильи.
Сонный.
Мягкий.
И уже немного виноватый.
— Мам, ну что ты… Конечно, помню. Нет, не забыл. Мам, я же говорил, что заеду.
Марина открыла глаза.
На холодильнике висел календарь, закреплённый небольшим магнитом.
Суббота была обведена красным маркером.
Причём обвела её не Марина.
Илья сделал это сам три недели назад, когда они наконец договорились.
В эту субботу они должны были ехать смотреть квартиру.
Не просто очередную квартиру.
Их будущую квартиру.
Первую по-настоящему совместную.
Все восемь лет они жили у Марины, в её небольшой однокомнатной квартире на Войковской.
И сколько бы Илья ни говорил «у нас дома», квартира всё равно оставалась Марининой.
Его рубашки и футболки занимали половину шкафа.
Бритва лежала в ванной.
Ботинки стояли возле двери.
На кухне была его любимая кружка.
Но ни одного решения в этой квартире он по-настоящему не принимал.
Ни разу не сказал:
«Давай здесь сделаем так».
Ни разу не предложил что-то поменять.
Потому что всё это якобы было временно.
Только это «временно» продолжалось уже восемь лет.
А недавно они нашли подходящую двухкомнатную квартиру на Бабушкинской.
Тихий район.
Зелёный двор.
Второй этаж.
Марина уже несколько раз открывала объявление и рассматривала фотографии.
В большой комнате до обеда было солнце.
На кухне — почти панорамное окно, из которого виднелся огромный старый клён.
Марина уже представляла, где поставит стол.
И впервые думала не «мой стол», а «наш».
Илья вышел из спальни, протирая глаза ладонью.
Высокий, немного сутулый, с помятым после сна лицом.
На губах уже появилась та самая виноватая улыбка, которую Марина видела слишком часто.
Он улыбался так, когда опаздывал.
Когда забывал обещания.
Когда задерживался.
Когда собирался снова куда-то уехать.
Эта улыбка давно стала его защитой.
Он использовал её настолько часто, что она словно приросла к лицу.
— Мариш, — произнёс он, садясь за стол. — Тут такое дело.
Марина молча поставила перед ним чашку.
Даже не спросила, что случилось.
Она и так знала.
— Мама попросила заехать. У неё кран начал течь. Говорит, ночью почти не спала, таз подставляла.
— Кран, — спокойно повторила Марина.
— Ну да. Она же одна, сама понимаешь. Мастера вызывать боится. В прошлый раз какой-то мужик пришёл, наследил, ещё и нагрубил. Я быстро съезжу. Может, там просто прокладку заменить.
Марина сжала чашку ладонями.
Кофе постепенно становился холодным.
— Просмотр в двенадцать, — напомнила она.
— Я помню. Успею. Мариш, ну правда, что может случиться? Максимум час.
Максимум час.
Марина слышала это выражение сотни раз.
Этот час легко превращался в три.
Иногда в пять.
А иногда заканчивался звонком поздним вечером:
«Мариш, тут ещё одно дело появилось. Мама попросила шкаф переставить. Я скоро».
Марина лишь кивнула.
— Хорошо. Езжай.
Илья наклонился и поцеловал её в макушку.
Она уловила знакомый запах его кожи.
Тёплый.
Домашний.
Очень родной.
И почему-то именно тогда подумала:
«Вот это я в нём люблю. Именно таким. Утренним. Ещё не успевшим принадлежать всем остальным».
В восемь Илья уехал.