В одиннадцать Марина позвонила ему сама.
— Мариш, тут всё оказалось сложнее. Нужно съездить в магазин, купить какую-то деталь. Мама нервничает, ходит рядом, давление опять поднялось. Я же не могу бросить её сейчас.
— Илья, просмотр квартиры в двенадцать.
— Перенеси, пожалуйста. Позвони риелтору, скажи, что приедем в понедельник. Ну ты же понимаешь.
Марина молчала четыре секунды.
Она почему-то их считала.
Раз.
Два.
Три.
Четыре.
— Понимаю, — тихо ответила она и отключилась.
На просмотр она поехала одна.
Стояла потом возле того самого кухонного окна и смотрела на старый клён.
А в голове крутилась только одна мысль:
«Он даже не спросит, как всё прошло».
Скорее всего, вечером вспомнит.
Скажет:
«Ну что там квартира?»
Она расскажет.
Он покивает.
А потом снова прозвучит привычное:
«Давай позже решим».
И всё опять отложится.
На просмотр пришла ещё одна пара.
Молодые.
Лет тридцати.
Мужчина держал девушку за руку.
Они вместе ходили по комнатам, касались стен и что-то тихо обсуждали, словно квартира уже становилась частью их общей жизни.
Марина вернулась домой и несколько минут просидела в прихожей, даже не сняв куртку.
Елена Валерьевна жила на Преображенке, в аккуратной двухкомнатной квартире, где всегда пахло валокордином, свежезаваренным чаем и старыми книгами.
На подоконниках стояли фиалки.
На кухне висели вышитые полотенца.
В шкафах всё лежало ровно.
На столе никогда не было лишних вещей.
Порядок здесь поддерживался ежедневно, тщательно, почти ритуально.
Елена Валерьевна не была плохим человеком.
Наверное, именно поэтому всё оказалось настолько сложно.
Она никогда не кричала.
Не устраивала скандалов.
Не оскорбляла Марину.
Не говорила сыну напрямую, что он обязан бросить всё и приехать.
Нет.
Она произносила гораздо более действенные фразы.
— Конечно, Илюша. Живи своей жизнью. Я справлюсь.
И после небольшой паузы добавляла:
— Мне не привыкать одной.
Вот это «я справлюсь» действовало на Илью сильнее истерик.
Он мгновенно чувствовал себя виноватым.
Марине иногда казалось, что свекровь каким-то удивительным образом умела заболевать именно тогда, когда у них с Ильёй намечалось что-то важное.
Не специально.
Нет.
Марина много лет убеждала себя, что это просто совпадения.
Но совпадений становилось слишком много.
Когда Илья впервые предложил съездить с Мариной вдвоём в отпуск, у Елены Валерьевны случился сильный скачок давления.
Когда они начали собирать документы для ипотеки, на УЗИ у матери обнаружили что-то подозрительное.
Илья почти две недели ездил вместе с ней по врачам.
В итоге оказалось, что ничего серьёзного нет.
Когда Марину повысили и она предложила отметить это вечером в ресторане, у Елены Валерьевны неожиданно отключили электричество.
Она позвонила сыну плача и сказала, что сидит одна в тёмной квартире и ей страшно.
Всегда страшно.
Всегда одна.
И почти всегда именно в тот момент, когда у них были планы.
Однажды Марина всё-таки решила поговорить с Ильёй.
Осторожно.
Очень аккуратно.
Подбирая слова так, словно собирала руками осколки разбитого стекла.
— Ты никогда не замечал, что с твоей мамой что-то случается именно тогда, когда у нас намечается что-нибудь важное?
Илья посмотрел на неё так, словно она только что сказала что-то чудовищное.
— Ты сейчас серьёзно? Моя мать болеет, а ты умудряешься ревновать меня к ней?
— Я не ревную. Я просто пытаюсь объяснить…
— Объяснить что? Что мне нельзя помогать собственной матери? Марин, она одна. Отец ушёл двенадцать лет назад. У неё никого, кроме меня.
Он произнёс «кроме меня» почти с гордостью.
Как будто это было звание.
Единственный сын.
Главная поддержка.
Хороший сын.
Правильный сын.
Марина тогда замолчала.
И больше эту тему не поднимала.
В среду ей позвонила сестра.
По голосу Тани Марина сразу поняла: произошло что-то серьёзное.
Так разговаривают люди, которые уже услышали страшную новость, но ещё сами не привыкли к ней.
— Маришка… У папы инсульт. Мы в Склифе. Приезжай.
Мир вокруг остановился.
Не образно.
Не красиво, как пишут в книгах.
А буквально.
Марина перестала слышать голоса коллег.
Перестала замечать свет.
Воздух будто застрял где-то в груди.
Она стояла посреди офиса и держала телефон обеими руками, потому что одной уже не могла.
Ноги стали ватными.
Марина пошла к начальнику.
Кое-как объяснила ситуацию.
Вызвала такси.
А уже в машине набрала Илью.
— Папа в реанимации. Я еду в Склиф.
— Господи… Мариш, а он в сознании?
— Не знаю. Таня плакала, я ничего нормально не поняла. Илья, пожалуйста, приезжай. Мне нужно, чтобы ты был рядом.
Она почти никогда не просила его о таком.
За восемь лет Марина научилась многое делать сама.
Справляться.
Решать.
Не ныть.
Не жаловаться.
Но сейчас ей было настолько страшно, что дрожали руки.