— Постелешь себе в коридоре. Плед лежит на обувнице, — бросил Влад, даже не обернувшись от шкафа.
Я остановилась на пороге собственной спальни. В одной руке держала пачку обезболивающих пластырей, в другой — кружку давно остывшего ромашкового чая.
— Что ты сейчас сказал? — тихо переспросила я.
Влад спокойно развешивал по плечикам свои выглаженные рубашки, одновременно оттесняя мои платья всё дальше, почти вплотную к дальней стенке шкафа.
— Я вроде ясно выразился, Диана. Мама приехала к нам насовсем. Дом в деревне весной выставим на продажу. Там крыша протекает, печь дымит, всё разваливается. Ей уже шестьдесят два. Не предлагаешь же ты ей жить на раскладушке в проходной комнате?
— Влад, это моя спальня, — пальцы, державшие кружку, непроизвольно сжались так сильно, что костяшки побелели. — И кровать тоже моя. Ортопедический матрас я купила два месяца назад на премию. Ты прекрасно знаешь, что сказал врач: если я буду спать на продавленном или слишком мягком месте, грыжа снова пережмёт нерв, и утром я просто не смогу разогнуться.
Влад резко повернулся ко мне.
Лицо у него налилось краснотой. Сытое, раздражённое, уверенное в собственной правоте.
— Ты молодая женщина! Тебе тридцать три года! Потерпишь несколько месяцев. А мать всю жизнь на земле горбатилась. У неё суставы выворачивает так, что по ночам уснуть невозможно. Твоя поясница никуда не денется.
Из глубины комнаты послышалось протяжное старческое покряхтывание.
Тамара Ильинична уже устроилась в моей постели.
Она лежала под моим пушистым одеялом, подложив под голову сразу две подушки. На тумбочке, где ещё утром находились моя рабочая тетрадь и справочник по лекарственным препаратам, теперь стояли несколько тёмных бутылочек с валерьянкой и настойкой прополиса, а рядом лежала надкушенная сушка.
— Владинька, сынок, — сладким, почти жалобным голосом протянула свекровь, глядя в потолок. — Да не ругайся ты с женой из-за меня. Грех ведь. Я где-нибудь в уголочке устроюсь. Мне много не надо. Хоть прямо на половичке полежу, привычная. Главное, чтобы вы между собой не ссорились. Просто спина у меня и вправду отнимается. Пять часов в автобусе ехала, всю дорогу по ямам трясло…
— Лежите, мама. Даже не думайте вставать, — жёстко произнёс Влад.
Он подошёл ко мне почти вплотную и своим широким телом перекрыл проход в комнату.
— Слышала? Мама тебе ни одного плохого слова не сказала. А ты только вошла — и уже начинаешь скандал. У тебя совесть вообще осталась?
— Совесть? — в висках у меня застучало. — Влад, эта квартира перешла ко мне от бабушки. Она оформлена на меня. Ты здесь зарегистрирован временно, пока мы состоим в браке. Ты дождался, когда я уйду на смену, привёз сюда вещи своей матери, вынес мои вещи из комнаты, а теперь говоришь, что я должна ночевать на полу?
— Вот именно! Будешь спать на коврике! — заорал он мне прямо в лицо.
На губах выступила слюна.
— Если тебе твоя гордость мешает, постелишь прямо возле двери! Может, хоть тогда научишься уважать старших, если родители тебя этому не научили!
Влад резко схватил с обувницы старый шерстяной плед.
Коричневый, колючий, с растрёпанной бахромой.
Мы когда-то возили его в машине и держали в багажнике на случай поломки зимой. Последние несколько лет он просто лежал у входа, потому что выбросить всё не доходили руки.
Влад со злостью швырнул плед мне под ноги.
Ткань ударила по коленям и тяжёлой складчатой кучей упала на линолеум.
— Влад, ты вообще понимаешь, что делаешь? — прошептала я.
— Прекрасно понимаю. Я муж. Я глава семьи. И в этой квартире будет так, как я считаю правильным. Мама остаётся здесь. Ещё вопросы имеются?
Тамара Ильинична шумно вздохнула, перевернулась на другой бок и натянула моё белое одеяло почти до подбородка.
— Диночка, сделала бы ты мне сладенького чаю. Только кружку хорошо сполосни. У вас из крана вода какой-то болотиной отдаёт.
Я смотрела сначала на неё, потом на мужа.
Удивительно, но внутри меня ничего не кричало.
Не было ни истерики, ни желания спорить.
Только сухая, горячая пустота.
Я медленно нагнулась, подняла с пола колючий плед, прижала его к груди и молча вышла из комнаты.
Дверь за собой закрыла тихо.
Скрип старого паркета
Спать на кухонном топчане оказалось практически невозможно.
Узкий поролоновый матрас давно продавился, местами из него ощутимо выпирали металлические пружины, а сам топчан был настолько коротким, что ноги приходилось поджимать.
Каждые тридцать-сорок минут я просыпалась.
Боль в крестце становилась всё сильнее. Спина будто наливалась тяжёлым деревом, а по правой ноге до самой пятки время от времени проходила горячая судорога.
Около шести утра хлопнула дверь спальни.
Через несколько секунд на кухню, шаркая стоптанными войлочными тапочками, вошла Тамара Ильинична.
На ней был мой махровый халат — тот самый, который год назад Руслан подарил мне на юбилей.